Двадцать два несчастья

Глава 1

«Давление падает!» — услышал я сквозь гул, похожий на прибой.

Мир качнулся, свет сорвался в туннель, и звук стал вязким. Что-то горячее и липкое обожгло шею.

Моя кровь. Много крови.

Голоса вокруг стали далекими:

— Зажим! Быстро!

— Адреналин! Давление — ноль!

— Пульс едва прощупывается!

Я видел все из полумрака: мелькание рук, капли на перчатках, блеск инструментов. Толстяк Михайленко над столом, его лицо перекошено. Верочка тянет зажим, но кровь все равно хлещет рывками, синхронно с замедляющимися ударами сердца. Я наблюдал за собственной смертью с клинической отстраненностью, как за неудачно проведенной операцией.

Воздух застрял в легких, грудь не слушалась. Начались судороги, сердце сорвалось, тело стало чужим и тяжелым.

Сознание тускнело из-за гипоксии — жизни мозга осталось всего на несколько секунд.

Свет ламп над операционным столом разгорался все ярче, пока не слился в сплошное белое.

Последняя мысль: разрыв внутренней сонной, выше бифуркации… без шансов.

А потом пришла тьма…

***

Первым вернулся слух.

— …недопустимое пренебрежение элементарными диагностическими протоколами! — грохотал над моей головой чей-то начальственный, невероятно раздражающий голос. — Ты понимаешь, Епиходов, что в результате твоих действий мы имеем уже третий летальный исход за месяц?! Третий!

Сознание медленно выплывало из мутной темноты, цепляясь за отдельные фрагменты реальности, словно за соломинки. Я жив? Судя по всему, да.

Невероятно!

Разрыв аневризмы сонной артерии в моем случае должен был стать фатальным. Может, успели провести экстренную операцию?

Веки казались свинцовыми, но мне все же удалось их приподнять. Яркий свет ударил по сетчатке, заставив поморщиться. Белый потолок, люминесцентные лампы в металлических решетках. Больничная палата? Однозначно медицинское учреждение.

— …надо было немедленно направить на КТ, а не задерживать с диагностикой на шесть часов! — продолжал неумолимый голос.

Я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Странно. Обстановка казалась незнакомой. Это определенно не нейрохирургическое отделение нашей московской клиники имени академика Ройтберга. И вообще не похоже на реанимацию или блок интенсивной терапии. Скорее, на…

…большой, просторный кабинет с вытянутым столом и несколькими стульями вдоль него. Я… я сижу? Действительно, мое тело находилось в сидячем положении. И на мне был белый халат, но только не накрахмаленный, как обычно, а какой-то перекособоченный, словно его с трудом вытащили из задницы слона.

А напротив, опираясь массивными руками о столешницу, возвышался грузный мужчина лет пятидесяти пяти с массивным подбородком, брылями и залысинами, в белом халате поверх дорогого костюма. Его лицо было искажено плохо сдерживаемым гневом, словно у верблюда, который вознамерился плюнуть.

— Епиходов, ты меня вообще слушаешь?! — рявкнул он и стал еще больше похож на огорченного верблюда. — Или для тебя смерть пациента — такая незначительная вещь, что можно сидеть и мечтать?

Что происходит? Последнее, что я помнил — операционную в центре нейрохирургии, разрыв аневризмы в моей собственной голове. А теперь я оказался в каком-то странном месте, и мне выговаривают за… за чужую смерть?

— Простите, я… — И голос мой звучал странно, непривычно. Более высокий тембр, легкая хрипотца. Это не я, не я так говорю!

— Ты что, опять пьян? — понизив тон, с ледяной яростью прошипел мужчина. Металлическая табличка на его нагрудном кармане гласила: «Харитонов Р. И., зав. хирургическим отделением».

Я быстро огляделся. За длинным столом сидело еще несколько человек в белых халатах, с удивлением и плохо скрываемым злорадством наблюдающих за происходящим. Консилиум? Разбор врачебных ошибок?

— Я… Мне нехорошо, — пробормотал я, пытаясь выиграть время и осмыслить происходящее.

— Разумеется! — саркастически воскликнул Харитонов. — Самое время плохо себя почувствовать, Епиходов!

Он отвернулся от меня и заговорил, подчеркнуто обращаясь ко всем присутствующим, словно меня в этом кабинете и не было:

— Вот видите, коллеги! Когда у него пациент умирал от перитонита, Епиходов мудро проигнорировал все симптомы! Это же додуматься надо было! — Он ткнул пальцем в лежащую на столе медицинскую карту. — Классическая, банальнейшая картина аппендицита, но наш великий гигант мысли и светило медицинской науки умудрился диагностировать пищевое отравление! Представляете?! Прописал но-шпу и смекту! И отправил домой! Да за такое Нобелевскую премию насильно должны давать! Правда, через шесть часов пациента привезли обратно с перфорацией, перитонитом и септическим шоком! Но это уже неважно! Да, Епиходов? Зато такой переворот в науке произвел! Еще бы клизму приписал для полного счастья! Чтоб уж наверняка!

Он повернулся ко мне и под смешки присутствующих задал вопрос делано-печальным голосом:

— Ты совсем идиот, да?

Глава 2

Не разуваясь, я прошел в единственную комнату. Неубранная кровать, заскорузлое постельное белье, сбившееся осклизлым комом, гора несвежей мятой одежды на стуле, допотопный ноутбук на липком захламленном столе. На тумбочке разбросанные блистеры с таблетками, в основном обезболивающими и транквилизаторами.

Ну прекрасно, только этого для полного счастья и не хватало!

На кухне я обнаружил переполненную мойку. В грязных вонючих тарелках лениво шевелились жирные, мучнистые опарыши.

Меня аж затрясло от отвращения.

Почти пустой холодильник встретил заветренным сырком «Янтарный», пачкой серых макарон, парой протухших зеленоватых яиц и батареей полупустых пивных бутылок «Балтика». Девятка, разумеется.

В морозилке сиротливо валялась пачка дешевых пельменей с истекшим сроком годности.

Нет, такой едой только последний гвоздь в гроб забивать.

Вспомнились результаты исследований, где я был научным руководителем. Самым сложным пациентам мы предписывали противовоспалительную диету: никакого алкоголя, минимум простых углеводов, акцент на овощах, особенно зеленых и крестоцветных, нежирном белке, полезных жирах. Хорошо также понемногу добавлять в рацион ягоды и орехи. Опыты показывали, что изменение питания давало первые результаты уже через пять дней — снижался С-реактивный белок, ключевой маркер системного воспаления. А воспаление — первопричина многих хронических болезней.

Ладно.

Поморщившись, я выплеснул остатки прокисшего пива в раковину, обильно слил воду, чтобы хоть немного смыть смрад, затем собрал и отправил просроченные продукты в мусорное ведро.

Завтра нужно будет найти ближайший продуктовый и закупиться по-человечески… если найдутся деньги.

Немного подумал и, схватив грязное кухонное полотенце, отправил на выброс всю посуду из мойки. При этом старался не дотронуться пальцами и не уронить опарышей на пол. Чашка с сизоватой плесенью пошла туда же.

Отмывать это было выше моих сил.

Через мгновение ведро переполнилось, но этого адского говнища оставалось еще много. Тогда я пошел в ванную. Там картина была еще «лучше». Этот придурок, чтобы не мыть посуду, складировал ее в ванной. Непонятно, сколько дней подряд… или месяцев… А сверху засыпал стиральным порошком и залил водой. Вместе с остатками еды это превратилось в какой-то ужасный ужас — в липкую субстанцию зеленоватого цвета. Меня аж замутило от одного вида и запаха.

Я схватил грязный оцинкованный таз и выскочил из ванной, плотно прикрыв дверь.

Нет. С этим я разберусь уже завтра. Если переживу ночь и буду чувствовать себя лучше.

В таз я сгрузил остатки посуды, все продукты из холодильника, блюдца с окурками. Лучше остаться совсем без посуды, чем есть потом из этой. Пусть даже я ее теоретически и отмою.

Тело срочно требовало привычного утешения в виде алкоголя и фастфуда. И чего-нибудь сладкого! Газировки! Шоколада! Чипсов бы еще… При мысли о вкусняшках свело зубы и заурчал живот. Меня аж потряхивало. Кажется, за пачку чипсов «Сметана и зелень» я готов был убить.

Нет, надо держаться!

И я мысленно поставил барьер между своим сознанием и разрушительными инстинктами. Первые две недели однозначно будут самыми тяжелыми. Но если я выдержу (а я выдержу!), то именно в этот период тканевое дыхание начнет улучшаться и метаболизм придет в норму.

Просто. Нужно. Перетерпеть.

За открытым окном шумел небольшой сквер. Отличный ориентир для физической активности — начну короткие прогулки по десять-двадцать минут, затем постепенно буду увеличивать. Все как завещал когда-то Амосов. На себе, между прочим, испробовал. Даже умеренная физическая нагрузка, меньше рекомендуемых двух-трех часов в неделю, положительно влияет на сердечно-сосудистую систему и обмен веществ…

Блин, да о чем я? Я же не пациента уговариваю, мне нужно себя спасать! А значит, прогулки до упора, не меньше десятка километров в день! Буду ходить, пока не упаду! А упаду — буду ползти!

Я улыбнулся.

Но тревога не отпускала. Трудно было поверить, что в тридцать с хвостиком лет можно настолько угробить собственное здоровье. Но клиническая картина была кристально ясной: это тело висело на волоске от катастрофы. Понять это можно было и без Системы: сердце стучит, явная тахикардия, в висках пульсирует, в ушах гул, одышка… Нет, все исправимо, доказано наукой.

Так что я не собирался наблюдать за тем, как тело медленно разрушается. Не для того я получил этот странный, необъяснимый второй шанс.

Взгляд опять опустился на переполненное мусорное ведро и забитый таз.

Нет, это точно выше моих сил!

Как бы я себя сейчас ни чувствовал в этом практически агонизирующем теле, но дожидаться, когда черви расползутся по всей квартире, было чревато. Скривившись от отвращения и боли в измученном теле, я подхватил ведро и торопливо выскочил из квартиры.

За тазом вернусь во вторую ходку.

Ну, как выскочил, скорее, выполз. И побрел, как смог, в сторону мусорных контейнеров. Интуиция подсказала ближайший путь.

Надеюсь, соседи меня не убьют за то, что в подъезде теперь воняет от моего ведра. Тьфу ты — не моего, а прежнего жильца. Хотя попробуй докажи. Ладно, придется все долги и косяки прежнего Сереги брать на себя — хотя бы за второй шанс.