Единственная для медведя

1. Саманта

- Саманта, сколько тебя можно ждать? Так пропустишь всех оборотней, которые только сегодня смогут приехать на праздник! — раздался звонкий, резкий, будто удар молотка по стеклу голос моей Ба. София Холанд — женщина, в которой сходились воедино несочетаемые друг с другом черты, как будто кто-то с ума сошёл, пытаясь сложить в одном образе всё, что не может существовать рядом. Любовь, которая приглушает, но не гасит, и злоба, готовая вырваться наружу при малейшем поводе. Строгость, отточенная годами, как бритва, и бесконечное терпение, будто сотканное из нитей, которые никогда не рвутся. Чуткость, умение уловить дрожь в голосе, взгляд, молчание — и тут же, в следующую секунду, взрыв ярости, которая заставляет дрожать полы в доме. И да, ярость у неё была такая, что её стоило обходить стороной, как чумного, на расстоянии нескольких миль, ведь даже взгляд мог обжечь.

- Да Ба, я уже спускаюсь, — кричу я в ответ, прижимая к груди последний штрих — свой маленький, почти незаметный, но важный аксессуар. В последний раз бросаю взгляд на себя в зеркало — старинное, с зеркальной рамой, украшенной резьбой в виде лозы и орнаментом, которое, как мне кажется, когда-то принадлежало бабушке, а теперь, наверное, просто унаследовало мою душу. Оттуда на меня смотрит девушка — невысокая, но с таким присутствием, что даже тень кажется более значимой, чем многие люди. Волосы — темно-каштановые, до середины спины, сегодня они мягко, как дым, завиты в струящиеся локоны, словно кто-то нежно заплел их, чтобы не дать упасть под тяжестью собственной тишины. На мне — бархатное платье глубокого темно-бордового цвета, с длинными рукавами, плотно облегающее тело, словно вторая кожа. Оно не то чтобы неудобное — скорее, оно создано для того, чтобы быть увиденной, чтобы быть замеченной, и, конечно, чтобы заставить всех замереть. «Красота требует жертв», — говорила бабушка, когда надевала свои шпильки, — те самые, что когда-то держали её прическу, а теперь, кажется, держат весь мир, включая её дух.

Моя спина — как холст, на котором нарисована история. Она провокационно открыта до самых двух ямочек на пояснице, словно приглашение взглянуть — и не отвести глаз. Обтянута тонкой, почти невидимой золотой цепочкой, которая струится по позвоночнику, как нить, соединяющая два мира: сдержанный внешний и буйный внутренний. На конце — аметистовый кулон, тёмный, почти чёрный, но внутри — свет, будто в него заключён вечерний закат. Он мерцает, когда я двигаюсь, и кажется, что внутри — живая душа. А спереди — платье настолько закрытое, что я могла бы соревноваться с монахинями за целомудрие. Вырез — глубокий, но сдержанно-строгий, как у старинной гравюры, а передние карманы — словно пустые, будто кто-то забыл, что в них может быть что-то ценное. Но я знаю — это не пустота. Это сдержанность, это игра тайн, это моя защита. Я — не та, кто бросает вызов, — я та, кто его выслушивает, а потом отвечает.

За те десять лет, что я провела рядом с бабушкой, она не раз, не два, а каждый раз, как только мы оказывались наедине за чашкой горячего шоколада с корицей и сушёной мятой — по-настоящему волшебной, как и всё в её доме — заверяла меня, что я ведьма, что родилась под знаком Луны в полнолуние, а наш ковен живёт не просто долго, а столько же, сколько существует этот город, — с 1864 года. История его началась не с прихода первых поселенцев, не с постройки каменных домов, а с ночи, когда семь женщин в чёрных плащах, покрытых узорами из древних рун, собрались у кромки леса, где теперь стоит ратуша, и заключили Согласие с Землёй. С тех пор каждый год, в ночь на 29 июня, в полнолуние, в центре старого парка, на поляне, обсаженной кустами чёрной смородины, проходит Возрождение Ковена — таинство, в котором участвуют все живущие в городе ведьмы, даже те, кто давно перестал носить мантии и пользоваться зельями. А потом, с течением времени, сюда стали стекаться люди, прибывшие из дальних земель, сменяя друг друга, принося с собой свои верования, традиции, а также — сначала незаметно, а потом и с явной целью — оборотней, ведьм и тех, кто просто искал убежища от своих прошлых жизней. И вот, когда город уже стал не просто деревней, а настоящим административным центром округа, с фонтанами, библиотекой, школами и даже собором, — оказалось, что в его основании лежит не просто история, а живая магия, пронизывающая каждую трещину в брусчатке, каждый камень в стенах старинных особняков. И да, мы — не просто жители. Мы — хранители.

— А более абсурдное платье ты не могла выбрать, дитя? — недовольно поджав губы, выдала моя Ба. Она всегда так делала — сначала — лёгкое, почти неслышное покачивание головой, затем — чуть заметный наклон вперёд, будто бы проверяет, не сбежит ли что-то из моего образа, и, наконец — тот самый взгляд, что заставляет сердце замереть. Это был её способ сказать: «Я вижу тебя. Я знаю, кто ты. И я — твоя сила». Моя своенравная женщина, ведьма, что уж там! — она даже в костюме из чёрного шелка, с брошью в виде совы, напоминающей о древнем знании, казалась мне чем-то большим, чем просто бабушка. Она была — голосом, памятью, судьбой.

Лукаво улыбнувшись, я сделала полный разворот, демонстрируя вырез на спине — глубокий, как пропасть, с узором из тонких серебряных нитей, вышитых вручную, — и увидела, как в глазах миссис Софии Холанд, главы семьи Холанд, вспыхнула довольная ухмылка. Она, как и все остальные, знала: это не просто платье. Это — символ. Это — талисман. Это — вызов. Вырез — не просто модный элемент, а та самая «врата», через которые, по легенде, выходила первая ведьма, когда впервые вступала в мир магии. И теперь, когда я поворачивалась, — в нём отражался свет, будто бы он сам что-то шептал.

2. Доминик

Сегодня был один из самых дурацких дней в году — день новой луны, когда весь наш второй мир, словно с ума сошёл, впадает в паническую истерику. Каждое годовое возвращение лунного цикла превращается в грандиозный театр безумия, где каждый клан выставляет своих «высоких гостей», а фамильные дома обретают вид бегущих по краю пропасти марионеток, подчиняющихся жестокой иерархии. Я, как сын дома Блэквуд, обязан был ради приличия провести пару официальных танцев с разными «завидными» невестами — от дочерей могущественных кланов, до племянниц старейшин, которые, по их мнению, должны были бы «облагородить» моё имя. А потом, по обещанию отца, я должен был получить свободу — наконец-то, хоть на несколько часов, избавиться от этой пытки.

Выдержав первые двадцать минут ужаса, когда в моём фамильном доме, с его готическими сводами, древними канделябрами и ледяным холодом, снуют сотни теней — ведьмы, вампиры, охотники, даже одноглазые баронессы, — я начал понимать, что это не просто вечеринка, а настоящая война ментальных катализаторов. Особенно меня бесит то, что именно ведьмы, эти злобные, коварные, мстительные твари, словно стая ворон, снуют по коридорам, шипя в полголоса, пугая слуг, поджигая ковры и, главное, — смотря на меня с такой ненавистью, будто я лично убил их матерей.

Я терпеть не могу ведьм. Это — единственные существа в нашем мире, которых ненавидят почти все медведи. Их не любят не только за то, что они могут сжечь твой мозг одним взглядом, но и за то, что они умеют думать, как змеи, вести себя, как дьяволы, и быть такими же непредсказуемыми. Они — как вирусы, рассеянные по телу мира: вредные, своенравные, ревнивые, и хватит — и они уже сожгут тебя дотла, не спросив, кто ты такой. Особенно — семейство Холанд. Эти девицы, как и их предки, — настоящие беспощадные стервы. Их магия — не просто сила, это оружие, выточенное из яда и злобы. Каждая из них — как мини-дьявол, готовый взорвать всё вокруг, лишь бы кто-то посмотрел на неё с недоверием. Их держат в страхе даже старейшины — а уж я-то и вовсе боюсь, как бы они не сожгли мой фамильный амулет, который висит у меня на шее.

— Доминик, дорогой, ты уже скучаешь? — ко мне подходит Александра. Волчица, за сорок, но выглядит так, будто только что вышла из мрачной сцены, где светился только её глаз. Аппетитная, как сама тьма, с кожей, отливающей серебром, и взглядом, в котором — и жажда, и усталость, и… что-то ещё. Что-то, что заставляет сердце замедлять биение. Она говорит слишком много — не потому что хочет, а потому что боится молчать. Её голос — как шелест пепла, с которым можно сойти с ума.

Александра — вдова. Её мужа убили охотники, но дело не в этом. Он был не её истинным — просто договорной партнёр, призванный укрепить связи между кланами. Их союз был сделан, как сделка: никто не любил друг друга, но каждый выполнял свой долг. И вот — она одна. Остались только воспоминания, пустота в груди и тень, которая больше не может найти себе места.

А я — периодически с ней спускал пар. Не потому что хотел, а потому что она была единственной, кто не требовала от меня ничего, кроме одного: быть собой. Без масок. Без лжи. Без этой пресловутой «доброй вежливости». У неё не было желания стать женой Блэквуда, не было амбиций, не было мести. Просто — секс. Страсть. Настоящая, без прикрас, как у тех, кто живёт на краю.

— Пошли! — единственное, что я бросил ей, — коротко, резко, как приговор. И тут же потащил её в небольшую комнату рядом с женским туалетом — маленькую, тёмную, с единственным окном, за которым виден лишь каменный двор, озарённый лунным светом. Здесь, в этом укрытии, где никто не сможет увидеть, где не будет слышно голосов, где воздух пахнет старым деревом и мокрой кожей, — мы и оказались.

Дверь захлопнулась. Шторы задернулись. И в этот миг — мир застыл. Никаких танцев, никаких ожиданий. Только мы — и тишина, в которой каждый вздох звучит как крик.

«Истинная!» — заорал внутри медведь, и от этого крика, пронзительного, словно рваный выстрел из древнего рога, в стенах пещеры, где ещё недавно разливался мягкий свет лампы и пахло кожаными переплетами, зазвенело всё — и металл, и дерево, и даже воздух, будто он сам вдруг стал тяжелее. Зверь, огромный, с шерстью, похожей на тёмный бurl, — словно вырезанный из ночи, — рванулся вперёд, словно его высвободили из ловушки, удерживавшей его десятилетиями. За ним — тень, хрупкая, как листья на ветру, — маленький силуэт брюнетки в бордовом платье, обтягивающем тело, будто она была вырезана из раскалённого шёлка. Её шаги, едва слышные, будто шёпот, — но уже через секунду они стали громче, чем крик, — и медведь, не раздумывая, взвыл и понёсся следом, словно сбросил с себя все цепи, все ограничения, все мысли, что держали его в плену.

Первое, что я заметил — это глаза. Огромные, зелёные, как свет сквозь мангровые заросли, — полные страха, искреннего, почти детского ужаса, будто она только что вышла из сна, где мир был другим, а теперь снова попала в тот самый, настоящий, где каждый шаг — вызов, где каждый взгляд — судьба. И губы… пухлые, будто их только что нарисовали, с лёгким оттенком помады — бордовой, как её платье, — и, кажется, даже в этом состоянии, в панике, она думала о себе: «А вдруг я испачкалась?» — но это было уже не важно. Важно было другое: она — *истинная*. Та, кого ждало сердце, тело, разум — всё, что когда-то было заложено в меня, когда я был ещё юнцом, когда первый раз превратился в зверя, и тогда, впервые, почувствовал, как душа вырывается наружу, как тело становится другим, а разум — другим.