Эффект Отражения

Глава 1. Серебро и пыль.

​Тяжелые кованые ворота «Черного гранита» сошлись за моей спиной с таким звуком, будто захлопнулась ловушка. Я невольно вздрогнула и крепче сжала руль своего старого автомобиля. В зеркале заднего вида промелькнул испуганный взгляд моих собственных серых глаз.
​— Соберись, Мира, — прошептала я себе. — Это просто работа. Самый крупный заказ в твоей жизни.
​Дом вырос из тумана внезапно. Огромный, из темного камня, с узкими окнами, он больше напоминал крепость, чем жилое здание. Здесь не было цветов, только идеально подстриженные вечнозеленые кустарники и гравий, который хрустел под колесами, как кости.
​Марк Ветров ждал меня на крыльце.
​Если бы меня попросили описать его одним словом, я бы выбрала «неподвижность». Он стоял, заложив руки в карманы дорогого черного пальто, и, казалось, даже не дышал. Высокий, широкоплечий, с резко очерченными скулами и волосами цвета воронова крыла. Его взгляд — тяжелый, холодный, как арктический лед — пригвоздил меня к месту еще до того, как я заглушила двигатель.
​Я вышла из машины, стараясь, чтобы мои пальцы не дрожали. Воздух здесь был другим: сухим и колючим, пропитанным запахом хвои и чего-то металлического.
​— Вы опоздали на три минуты, Мирослава, — вместо приветствия произнес он. Голос у него был низкий, лишенный всяких эмоций, словно ровный гул трансформаторной будки.
​— Дорога в горах была размыта, — ответила я, стараясь звучать профессионально. — Я — реставратор, а не гонщик.
​Ветров слегка сузил глаза. Ни тени улыбки, ни капли понимания. Он просто повернулся и пошел внутрь, коротко бросив через плечо:
— Вещи заберет прислуга. Идите за мной. Я покажу объект.
​Внутри дом казался еще более холодным. Минимализм, переходящий в аскезу: голые стены, полированный мрамор и тишина, которая буквально давила на уши. Мы поднялись на третий этаж и остановились перед массивной дубовой дверью. Марк достал ключ, и я заметила, какие у него руки — длинные пальцы, безупречные ногти и шрам, пересекающий костяшку большого пальца. Старый шрам. Откуда-то я его знала...
​— Зеркало в этой комнате, — он открыл дверь. — К нему нельзя прикасаться без перчаток. Нельзя использовать химию, которую я не одобрил. И самое главное — вы работаете здесь только до восьми вечера. После этого дверь будет заперта снаружи.
​Я замерла на пороге. Комната была пуста, если не считать огромного, высотой в два человеческих роста, предмета, накрытого плотной черной тканью.
​— Почему такие странные условия? — я обернулась к нему.
​Марк подошел ближе. Между нами оставалось не больше шага, и я почувствовала аромат его парфюма — горький полынь и кожа. От него исходил такой холод, что у меня пошли мурашки по предплечьям.
​— Потому что это не просто антиквариат, Мирослава. Это зеркало из поместья семьи Радовых. Я знаю, что вы специализируетесь именно на их технике амальгамы. И я плачу вам в три раза больше рыночной цены не за вопросы, а за результат.
​Сердце пропустило удар. Радовы. Моя семья. Та самая фамилия, которую я сменила десять лет назад, пытаясь скрыться от кошмаров прошлого. Неужели он знает?
​Он медленно протянул руку и сорвал ткань. Пыль взметнулась в воздух, золотясь в луче света, пробивающемся сквозь шторы.
​Зеркало было величественным. Массивная серебряная рама, сплетенная из застывших ветвей и лиц, искаженных в немом крике. Но само полотно... оно было темным, почти черным, испещренным сеткой трещин, похожих на паутину.
​— Оно «ослепло», — тихо сказала я, подходя ближе. — Амальгама окислилась.
​— Исправьте это, — приказал Ветров.
​Я протянула руку, собираясь коснуться рамы, но его ладонь перехватила мое запястье. Хватка была стальной. Пальцы холодные, как у мертвеца.
​— Перчатки, Мирослава. Я предупреждал.
​Он отпустил мою руку так резко, будто обжегся. В его глазах на мгновение что-то мелькнуло — тень узнавания? Или торжества?
​— Ваша спальня на втором этаже. Ужин подадут в семь. В восемь я жду отчет о плане работ.
​Он вышел, не прощаясь, и я осталась одна в огромной пыльной комнате наедине с зеркалом, которое видело смерть моих родителей. Я подошла к нему вплотную. Отражение было мутным, но в какой-то момент мне показалось, что за моей спиной в глубине темного стекла стоит кто-то еще.
​Я резко обернулась. Никого. Только пустая комната и запертая дверь.
​Я подошла к краю рамы, там, где серебро почернело от времени, и заметила маленькую зазубрину. Подцепила её ногтем... и из узкого паза выпала тонкая цепочка. На её конце покачивался серебряный кулон в виде лилии с отломанным лепестком.
​Дыхание перехватило. Этот кулон папа подарил мне на семилетие. Я потеряла его в ту ночь, когда дом горел, а мама кричала мне бежать в лес.
​Как он мог оказаться в доме Марка Ветрова, человека, которого я видела первый раз в жизни?
Остаток дня прошел в лихорадочном тумане. Я разложила свои инструменты — кисти, специальные составы, мягкую замшу — на длинном рабочем столе, который уже стоял в комнате. Кулон я спрятала в карман джинсов, и он казался мне раскаленным углем, прожигающим кожу.
​В семь вечера в дверь коротко постучали. На пороге стояла женщина в строгой серой форме — экономка, чьё лицо казалось высеченным из того же гранита, что и стены дома.
— Господин Ветров ждет вас в столовой, — сухо обронила она. — Пожалуйста, не заставляйте его ждать. Здесь ценят пунктуальность.
​Столовая находилась на первом этаже. Огромный дубовый стол, рассчитанный человек на двадцать, выглядел нелепо: на одном его конце сидел Марк, окруженный холодным светом хрустальной люстры. Перед ним стоял бокал с прозрачной жидкостью и тарелка, к которой он, казалось, даже не притронулся.
​Я робко присела напротив. Расстояние между нами было таким, что рассмотреть его лицо в деталях было сложно, но я чувствовала его взгляд всем телом. Это было похоже на физическое давление.
​— Как продвигается осмотр? — спросил он, не поднимая глаз от бокала.
— Рама в хорошем состоянии, но амальгама повреждена глубже, чем я думала, — я старалась, чтобы мой голос звучал ровно. — Понадобится время, чтобы очистить слои, не повредив основу. Марк... господин Ветров, откуда у вас это зеркало?
​Он медленно поднял взгляд. В его глазах не было ни капли тепла, только бесконечная, вымороженная пустота.
— Я купил его на закрытом аукционе в Европе пять лет назад. Почему это вас волнует?
— Это редкая работа. Мастерская Радовых была уникальна...
— Я знаю, кто такие Радовы, — перебил он, и в его голосе звякнул металл. — Их история закончилась трагически, не так ли? Пожар, гибель всей семьи. Печально, когда талант исчезает в огне.
​Мне показалось, что в горле застрял комок битого стекла. Он говорил о смерти моих родителей так, будто обсуждал прогноз погоды.
— Один ребенок выжил, — тихо произнесла я, пристально глядя на него.
— Выжившие часто завидуют мертвым, Мирослава. Ешьте. Холодный суп — сомнительное удовольствие.
​Ужин прошел в гробовой тишине. Марк больше не проронил ни слова. Он двигался с грацией хищника — выверенно, экономно, пугающе. Когда часы в холле пробили без пятнадцати восемь, он встал.
— Ваша комната — третья направо по коридору. Помните о правилах. После восьми я не рекомендую выходить. В доме работает сложная система охраны. Датчики движения настроены... чутко.
​Я почти бегом поднялась к себе. Моя спальня была обставлена в том же стиле: минимум мебели, темно-синие шторы и огромная кровать с тяжелым покрывалом. Я закрыла дверь на замок, но это не принесло облегчения. Чувство, что за мной следят, не покидало.
​Я достала кулон и положила его на ладонь. Серебряная лилия. Мой единственный якорь из прошлой жизни. Почему Марк купил это зеркало? Случайность? В этом мире не бывает таких совпадений.
​Я подошла к окну, чтобы задернуть шторы, и вдруг заметила на подоконнике что-то странное. Маленькая, идеально вырезанная из бумаги фигурка волка. Она стояла прямо в центре, глядя в сторону кровати.
​Я взяла её в руки. Бумага была свежей, ни пылинки. Кто-то заходил сюда, пока я была на ужине. Но внимание привлекло другое: на обратной стороне фигурки мелким, каллиграфическим почерком было написано всего три слова:
​«Оно всё помнит».
​В этот момент в коридоре раздался отчетливый щелчок. Тяжелый засов на моей двери закрылся снаружи. Я бросилась к ручке, дернула — бесполезно. Восемь вечера.
​Я оказалась заперта в доме человека, который, кажется, знал обо мне гораздо больше, чем готов был признать. А из угла комнаты на меня смотрело мое собственное отражение в небольшом туалетном столике — и на мгновение мне показалось, что мое лицо в зеркале улыбнулось, хотя сама я была смертельно напугана.