Его балерина

Глава 1

Я просыпаюсь от холода.

В квартире около 16 градусов. Батарея под окном едва тёплая — старая, забитая, с вечной воздушной пробкой. Сворачиваюсь калачиком и натягиваю одеяло до подбородка, но мороз всё равно просачивается под кожу.

Не люблю утро. Не люблю просыпаться. На старом окне тонкая корка льда, двор за стеклом выглядит как типичный фильм Балабанова.

Поворачиваюсь к соседней кровати.

Она пустая.

Значит, брат снова ночевал не дома. У кого-то из друзей. Я его понимаю — там теплее, сытнее и тише. Но всё равно беспокоюсь. Ему семнадцать. Он ещё подросток. Только поступил на первый курс. Профессию выбирали вместе — инженер-эколог, химический факультет. Он любил учиться в школе, в отличии от меня. Я знаю, он справится. И я сделаю для этого всё.

Мы давно делим одну комнату, но всё реже — одну жизнь.

Отец ушёл, когда мне было тринадцать, а брату — девять. Он не хлопал дверью и не кричал. Просто собрал вещи и вышел, оставив после себя ощущение, будто нас вычеркнули. Сначала он даже платил алименты, иногда заезжал, трепал Мишку по голове, спрашивал про мои дела. А потом уехал в другой город и больше не объявлялся.

Мама тогда долго держалась. Сначала делала вид, что всё под контролем. Потом перестала.

Всё воспитание Миши легло на мои плечи.

В пять лет родители отдали меня на балет. Тренировки, школа, переходный возраст — всё шло одновременно. Мне пришлось рано повзрослеть. В четырнадцать я начала подрабатывать. Денег катастрофически не хватало. Мама ещё какое-то время работала на заводе.

Алкоголь появился не сразу. Сначала — «для сна». Потом — для тишины в голове. В квартире начали задерживаться чужие люди. Они говорили громко, мешали нам с братом спать, оставляли после себя запах перегара и липкое ощущение грязи. Со временем наш дом перестал быть укрытием. Он стал местом, где хотелось задерживаться как можно меньше.

Я рано научилась исчезать. Уходить первой. Возвращаться последней. Не задавать вопросов и не смотреть по сторонам.

Звук будильника вырывает меня из воспоминаний.

Провожу пальцем по треснувшему экрану и отключаю его.

В голове стук, как набат: нужны деньги. Срочно. Много денег.
Последние месяцы приходят письма от администрации. Квартира муниципальная, долги за коммунальные услуги почти достигли миллиона. Грозятся выселить. Мать? Ей всё равно. Она продолжает сидеть на кухне с бутылкой, будто вокруг не жизнь, а мы не её дети. Иногда в пьяном угаре дергает меня, просит показать что-то из балета. Я обычно обещаю «потом» и убегаю в нашу с братом комнату.

Сжимаю зубы и встаю. Злость и ощущение несправедливости разрастаются в груди, как тёмный вонючий комок грязи.

Мне двадцать один. И чего я добилась? Да, дают ведущие партии, аплодируют после спектаклей, ставят меня на сцену в лучших постановках. Но за кулисами, где всё решают деньги и связи, меня уже обгоняют девочки с золотыми фамилиями, чьи родители могут оплатить всё: костюмы, репетиторов, гастроли.

В квартире тихо. Мать, кажется, ещё спит. Я осторожно пробираюсь в ванную, стараясь не задеть скрипучую дверь. Холодный кафель сразу отзывается в ступнях. Вода из крана ледяная, но я не убавляю — она помогает окончательно проснуться.

Поднимаю голову и встречаюсь взглядом с отражением.
Из зеркала на меня смотрит блондинка с васильковыми глазами и длинной тонкой шеей — той самой, за которую меня когда‑то хвалили педагоги. Волосы растрепались после сна, светлые, почти до поясницы. Я давно хочу их обрезать, каждый раз обещаю себе решиться, и каждый раз откладываю

Отвожу взгляд и начинаю собираться. Сегодня будет тяжёлый день.

Сначала барре — медленно, точно, до жжения в мышцах. Потом репетиция постановки, где хореограф Лия Мансуровна будет зверствовать и тыкать носом.

Вечером работа. Я выступаю в коммерческой труппе, нас зовут на праздники, корпоративы, свадьбы — «кардабалет», как мы шутим между собой. Здесь нет души спектакля. Только ритм, музыка, улыбки публики и деньги, которые нужны мне, чтобы содержать нас с братом, платить долги и хоть как-то выживать.

Я в своё время не пошла учиться — не хватило времени. Но Миша должен получить образование и выбиться в люди.

Слышу шаги за дверью и резкий стук:
— Верка, опять закрылась! Мать ссать хочет, а ну пусти меня!

Быстро выключаю воду и открываю дверь, стараясь выскользнуть, не глядя на маму. Сейчас это уже не та женщина, что когда-то с улыбкой водила меня на занятия и помогала с уроками.

— Куда пошла? — Она хватает меня за руку и щурит глаза. — Ты в моей квартире живёшь, а когда платить будешь?

Ощущаю гнилостный запах изо рта и опускаю глаза. В груди сжимается комок, горло сдавлено.

— Сегодня выступаю на мероприятии. Там сразу дадут зарплату. Хватит, чтобы закрыть этот месяц.

Мать хмыкает и хватает рукой за край моего плеча, будто проверяет я её дочь или нет:
— Жопой что ли трясти будешь? Хотя мне без разницы. Деньги жду сегодня вечером.

Сердце начинает биться быстрее. Слезы уже готовы прорваться, но я их сдерживаю, сжимаю кулаки. Рука выскальзывает из её захвата, и я бегу в комнату.

Быстро натягиваю одежду, собираю всё для тренировки — пуанты, ленты, форму — и кидаю в рюкзак.

Я бы давно ушла отсюда. Сняла бы комнату, пусть крошечную, пусть далеко, но свою. Меня всегда останавливала ответственность за Мишку. Сейчас он почти взрослый. Куратор в институте обещал, что на втором курсе ему дадут место в общежитии. Я жду этого момента с нетерпением. Хочется уехать отсюда и больше никогда не возвращаться.

Мы с братом пытались вытащить маму из этой ямы. Выливали водку, закрывали дверь, разговаривали спокойно, потом срывались на крик. Плакали. Уговаривали. Ничего не помогло.

Где-то глубоко внутри всё ещё теплится наивная надежда: что однажды я заработаю достаточно денег и смогу отправить её на лечение. Положить в клинику. Спасти.

Но это лишь розовые мечты.

В прихожей накидываю куртку, застёгиваю молнию до подбородка и натягиваю ботинки.