Его дикая: Попаданка с когтями

ПРОЛОГ

ПРОЛОГ

ЛЕСАНА

— Духи… великие… отпустите…

Слова замерзают на губах, превращаясь в крошечное, почти невидимое облачко пара, которое тут же уносит прочь ледяной ветер. Он воет в голых ветвях вековых елей, словно стая голодных волков, почуявших близкую смерть. Мою смерть. Я лежу на промёрзлой, твёрдой, как камень, земле, и чувствую, как последние, жалкие крохи тепла высасывает из меня эта проклятая, равнодушная чаща. Каждый вдох — пытка, ледяной воздух обжигает лёгкие, а каждый выдох кажется последним.

Боль. Она стала моей единственной спутницей. Глубокие, рваные раны на спине и боку уже не кровоточат — стылая кровь сплелась с мехом и грязью в твёрдую, ледяную корку. Но под ней, в глубине плоти, тлеют уголья агонии. Однако даже эта физическая мука — ничто по сравнению с тем огнём, что выжигает меня изнутри. Предательство. Оно жжёт сильнее любого пламени, отравляет хуже любого яда.

Мой жених. Мой альфа. Среброзар.

Его имя эхом отзывается в угасающем сознании, и перед глазами встаёт картина того страшного дня. Солнце било в глаза, отражаясь от седых камней на площади, где собрался весь клан. Я стояла перед ним, опустив голову, чувствуя на себе сотни презрительных, осуждающих взглядов. А он… он был прекрасен в своей холодной ярости. Волосы цвета платины, глаза — прозрачный, безжалостный лёд.

— Она — порченая! — его голос, словно удар хлыста, заставил меня содрогнуться. — Её зверь спит, её кровь слаба! Она — позор для клана Рысей! Такая самка не может стоять рядом с вожаком!

Я помню, как вскинула голову, пытаясь встретить его взгляд, найти в нём хоть каплю прежней нежности, хоть тень сомнения. Но там была лишь пустота. Ледяная, звенящая пустота.

— Среброзар… прошу… — прошептала я, но слова потонули в гневном ропоте толпы.

— Я изгоняю тебя, Лесана! — отчеканил он, и каждое слово было гвоздём, вбиваемым в крышку моего гроба. — Ты больше не часть этого клана. Ты — никто. Иди в лес и умри, как и подобает слабой твари. Докажи, что ты достойна, или сгинь. Таков мой закон!

Он отвернулся. Просто отвернулся, оставив меня на растерзание толпе, которая ещё вчера улыбалась мне, а сегодня была готова разорвать на куски. Они вышвырнули меня. Вышвырнули, как дефектного, ненужного котёнка, который не оправдал надежд.

Холод пробирается глубже, под самые кости. Я пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается. Оно вмерзает в землю, становится её частью. И снова память, ещё более острая, ещё более болезненная, вспыхивает последней искрой в затухающем костре сознания.

Я бежала по лесу, задыхаясь от слёз и отчаяния. Ветки хлестали по лицу, оставляя кровоточащие царапины, но я не чувствовала их. Я бежала, пока не рухнула без сил на поляне, залитой призрачным лунным светом. И тогда из тени вышла она. Тамира. Моя младшая сестра.

— Сестра? — прошептала я с надеждой. — Тамира, помоги мне…

Но в её глазах не было сочувствия. Только холодный, хищный блеск, который я раньше видела лишь у Среброзара. Она медленно обернулась, превращаясь в гибкую, молодую рысь. Её мех сиял в лунном свете, а движения были полны силы. Той самой силы, которой не было у меня.

— Мама сказала, что ты — ошибка, — прорычала она, и в её голосе не было ничего человеческого. — Ты стоишь на моём пути. На пути к нему. Он обещал… он обещал, что если ты исчезнешь, он посмотрит на меня.

— Что?.. — ужас сковал моё горло. — Тамира, нет…

Она не слушала. Она скалилась, медленно наступая, загоняя меня всё глубже в чащу, играя со мной, как с мышью. А потом был прыжок. Короткий, яростный. Её когти полоснули меня по спине, разрывая шкуру и мышцы. Я закричала, захлёбываясь болью и собственным предательством.

— Захочешь жить — обернёшься! — прошипела она мне в ухо, прежде чем раствориться в тенях. — Докажи, что ты не пустое место!

Но мой зверь молчит. Он всегда молчал. Внутри меня, там, где у других рысей ревёт пламя силы, у меня — лишь холодный пепел. Я — позор. Пустота. Брак.

Ветер стихает. Сквозь прорехи в еловых лапах на меня смотрят далёкие, безразличные звёзды. Я чувствую, как жизнь уходит, тонкой струйкой вытекает из разбитого тела. Мне не жаль эту жизнь. Мне жаль, что она была такой… никчёмной.

Последний выдох срывается с губ. Это уже не просто воздух. Это отчаянная, беззвучная мольба, обращённая не к духам этого мира, что остались глухи ко мне, а к чему-то большему. К тем, кто древнее самих богов, кто ткёт полотно судеб за гранью миров.

Возьмите эту слабую душу… Возьмите это умирающее тело… Но не дайте ему сгинуть просто так. Дайте ему новую душу. Сильную. Яростную. Ту, что сможет выжить. Ту, что сможет… отомстить…

И тьма, милосердная и всепоглощающая, наконец, принимает меня в свои объятия.

ВЕДАНА

— Да, Родион Игнатьевич, я всё понимаю. Нет, я не забыла про сноски. Да, и библиографию тоже оформлю по ГОСТу. Конечно, я найду этот фолиант. До конца недели диссертация будет у вас на столе. И вам хорошего вечера. Тьфу!

Я со злостью сбрасываю вызов и швыряю телефон на заваленный книгами стол. Старый аппарат жалобно звякает и утыкается экраном в пыльную стопку монографий. «Хорошего вечера»! Легко ему говорить, старому пню, когда он уже сидит дома, укутавшись в плед, и смотрит свой дурацкий сериал про ментов. А я, Ведана Волкова, аспирантка-неудачница двадцати пяти лет от роду, должна торчать в этом склепе, именуемом спецхраном исторического факультета, и отбывать свою практику, перебирая тонны никому не нужной макулатуры.

— «Культы первобытного анимизма в верованиях протославянских племён», — бормочу я себе под нос, протискиваясь между высоченными, до самого потолка, стеллажами. — Кому это вообще нужно в двадцать первом веке? Это даже не для диссертации, это просто нудная, тупая работа по каталогизации старья, которое проще сжечь. Лучше бы диссертацию писала на тему «Влияние мемов с котиками на политическую активность молодёжи». Хоть польза была бы. И весело.

ГЛАВА 1

ГЛАВА 1

Я — ЗВЕРЬ?!

ВЕДАНА (ЛЕСАНА)

— Чёрт, как всё болит… будто меня товарняк переехал. А потом ещё и задом проехался для контроля. Кажется, даже скальп сняли, просто для комплекта…

Первая мысль, вырвавшаяся из вязкой, густой темноты, была до обидного банальной и совершенно не соответствовала тому огненному фейерверку боли, что взорвался в моём сознании. Я попыталась застонать, но из горла вырвалось лишь тихое, сиплое кхеканье. Вторая мысль была более конструктивной: нужно понять, где я и что, чёрт возьми, произошло. Последнее, что я помнила — ослепляющая вспышка, удушливый запах горелой проводки и всепоглощающее ощущение, будто моё тело превратилось в один гигантский, оголённый нерв под напряжением в тысячи вольт.

Я лежу на чём-то твёрдом и невыносимо холодном. Холод пробирался сквозь… что? Одежды я не чувствовала. Вместо привычной ткани потёртых джинсов и старого уютного свитера кожу… нет, не кожу… что-то другое, покрытое густым ворсом, морозили мириады ледяных игл. Запах. Резкий, терпкий, сводящий ноздри. Хвоя, прелая листва, сырая земля и ещё что-то… густое, металлическое. Кровь. Моя?

Попытка сесть с треском провалилась. Тело, это чужое, незнакомое тело, отказалось подчиняться. Я попробовала пошевелить рукой, чтобы опереться, и с ужасом поняла, что вместо двух рук у меня… четыре точки опоры. Четыре лапы. Мозг, привыкший к академической логике и строгим научным фактам, взвыл сиреной и угрожающе замигал красной лампочкой: «СИСТЕМНАЯ ОШИБКА. ДАННЫЕ НЕКОРРЕКТНЫ. ПЕРЕЗАГРУЗКА НЕВОЗМОЖНА».

— Так, Ведана, спокойно, — прошептала я сама себе, но вместо слов из пасти вырвался какой-то странный, дребезжащий звук, похожий на кошачье мурлыканье, смешанное с предсмертным хрипом. — Это просто галлюцинация. Кома. Посттравматический шок. Тебя шарахнуло током, и сейчас твой мозг показывает тебе всякую дичь. Абсолютно реалистичное кино с полным погружением. Ты лежишь в больнице, вся в датчиках, а рядом суетится симпатичный доктор. Сейчас он сделает тебе укол, и ты придёшь в себя… Или я уже под действием уколов и ловлю сюрреалистические глюки, но вот-вот вернусь…

Я даже дыхание затаила и зажмурилась, отсчитывая секунды. Раз… два… три… просыпайся, Волкова! Но симпатичного доктора не было. Как и больничной палаты с пикающими аппаратами. Я с трудом приоткрыла глаза. Веки были тяжёлыми, словно свинцовыми. Надо мной раскинулся шатёр из тёмных, колючих лап, сквозь которые пробивался тусклый, серый свет. Ели. Огромные, вековые ели. И пронзительный, воющий в их вершинах ветер.

Паника начала подступать к горлу ледяной волной, но её тут же смыла новая, ещё более сильная вспышка боли. Она исходила откуда-то со спины и с бока. Не та тупая, ноющая боль, что осталась в фантомной памяти от удара током, а другая — острая, рваная, будто кто-то прошёлся по мне огромными, острыми когтями. Я инстинктивно попыталась дотянуться до раны, и одна из моих… лап… неловко дёрнулась.

И тут я их увидела.

Четыре конечности, покрытые густым, пятнистым мехом песочно-рыжего оттенка. На концах — тёмные подушечки и втянутые, но готовые в любой момент вырваться наружу, когти. Это были не человеческие руки и ноги. Это были лапы хищника. Кошачьего. Крупного.

— Да вы издеваетесь! — взвыла я, и на этот раз из горла вырвался отчётливый, жалобный и совершенно звериный писк.

Истерика накатила с силой цунами. Я забилась на холодной земле, пытаясь встать, но тело не слушалось, лапы разъезжались, путались. Я перекатилась на спину, и боль в ранах заставила меня зарычать — низко, утробно, с такой первобытной яростью, что я сама себя испугалась.

Всё. Приехали. Ведана Волкова, аспирант-историк, специалист по древним культам, человек, который мог отличить дольмен от менгира с закрытыми глазами, сошла с ума. Или умерла и попала в какой-то очень специфический, зоологический ад.

Рядом послышалось журчание. Вода. Жажда скрутила внутренности с такой силой, что я на миг забыла и о боли, и о панике. Пить. Мне нужно было пить. Подчиняясь этому всепоглощающему инстинкту, я, неуклюже перебирая незнакомыми конечностями, поползла на звук. Каждый дюйм давался с трудом. Тело было слабым, измученным, оно кричало от боли при каждом движении. Сухие листья и хвоя цеплялись за мех, мелкие ветки царапали морду. Морду! Господи, у меня была морда!

Вот он. Ручей. Узкая лента тёмной, ледяной воды, пробивающая себе путь между замшелыми камнями. Я рухнула на брюхо у самой кромки и, вытянув шею, жадно припала к воде. Она была ледяной, обжигала язык и горло, но казалась амброзией. Я лакала её, не в силах остановиться, чувствуя, как живительная влага наполняет иссохшее тело.

Напившись, я на секунду замерла, тяжело дыша. И увидела.