Его дикая: Попаданка с когтями

ПРОЛОГ

ПРОЛОГ

ЛЕСАНА

— Духи… великие… отпустите…

Слова замерзают на губах, превращаясь в крошечное, почти невидимое облачко пара, которое тут же уносит прочь ледяной ветер. Он воет в голых ветвях вековых елей, словно стая голодных волков, почуявших близкую смерть. Мою смерть. Я лежу на промёрзлой, твёрдой, как камень, земле, и чувствую, как последние, жалкие крохи тепла высасывает из меня эта проклятая, равнодушная чаща. Каждый вдох — пытка, ледяной воздух обжигает лёгкие, а каждый выдох кажется последним.

Боль. Она стала моей единственной спутницей. Глубокие, рваные раны на спине и боку уже не кровоточат — стылая кровь сплелась с мехом и грязью в твёрдую, ледяную корку. Но под ней, в глубине плоти, тлеют уголья агонии. Однако даже эта физическая мука — ничто по сравнению с тем огнём, что выжигает меня изнутри. Предательство. Оно жжёт сильнее любого пламени, отравляет хуже любого яда.

Мой жених. Мой альфа. Среброзар.

Его имя эхом отзывается в угасающем сознании, и перед глазами встаёт картина того страшного дня. Солнце било в глаза, отражаясь от седых камней на площади, где собрался весь клан. Я стояла перед ним, опустив голову, чувствуя на себе сотни презрительных, осуждающих взглядов. А он… он был прекрасен в своей холодной ярости. Волосы цвета платины, глаза — прозрачный, безжалостный лёд.

— Она — порченая! — его голос, словно удар хлыста, заставил меня содрогнуться. — Её зверь спит, её кровь слаба! Она — позор для клана Рысей! Такая самка не может стоять рядом с вожаком!

Я помню, как вскинула голову, пытаясь встретить его взгляд, найти в нём хоть каплю прежней нежности, хоть тень сомнения. Но там была лишь пустота. Ледяная, звенящая пустота.

— Среброзар… прошу… — прошептала я, но слова потонули в гневном ропоте толпы.

— Я изгоняю тебя, Лесана! — отчеканил он, и каждое слово было гвоздём, вбиваемым в крышку моего гроба. — Ты больше не часть этого клана. Ты — никто. Иди в лес и умри, как и подобает слабой твари. Докажи, что ты достойна, или сгинь. Таков мой закон!

Он отвернулся. Просто отвернулся, оставив меня на растерзание толпе, которая ещё вчера улыбалась мне, а сегодня была готова разорвать на куски. Они вышвырнули меня. Вышвырнули, как дефектного, ненужного котёнка, который не оправдал надежд.

Холод пробирается глубже, под самые кости. Я пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается. Оно вмерзает в землю, становится её частью. И снова память, ещё более острая, ещё более болезненная, вспыхивает последней искрой в затухающем костре сознания.

Я бежала по лесу, задыхаясь от слёз и отчаяния. Ветки хлестали по лицу, оставляя кровоточащие царапины, но я не чувствовала их. Я бежала, пока не рухнула без сил на поляне, залитой призрачным лунным светом. И тогда из тени вышла она. Тамира. Моя младшая сестра.

— Сестра? — прошептала я с надеждой. — Тамира, помоги мне…

Но в её глазах не было сочувствия. Только холодный, хищный блеск, который я раньше видела лишь у Среброзара. Она медленно обернулась, превращаясь в гибкую, молодую рысь. Её мех сиял в лунном свете, а движения были полны силы. Той самой силы, которой не было у меня.

— Мама сказала, что ты — ошибка, — прорычала она, и в её голосе не было ничего человеческого. — Ты стоишь на моём пути. На пути к нему. Он обещал… он обещал, что если ты исчезнешь, он посмотрит на меня.

— Что?.. — ужас сковал моё горло. — Тамира, нет…

Она не слушала. Она скалилась, медленно наступая, загоняя меня всё глубже в чащу, играя со мной, как с мышью. А потом был прыжок. Короткий, яростный. Её когти полоснули меня по спине, разрывая шкуру и мышцы. Я закричала, захлёбываясь болью и собственным предательством.

— Захочешь жить — обернёшься! — прошипела она мне в ухо, прежде чем раствориться в тенях. — Докажи, что ты не пустое место!

Но мой зверь молчит. Он всегда молчал. Внутри меня, там, где у других рысей ревёт пламя силы, у меня — лишь холодный пепел. Я — позор. Пустота. Брак.

Ветер стихает. Сквозь прорехи в еловых лапах на меня смотрят далёкие, безразличные звёзды. Я чувствую, как жизнь уходит, тонкой струйкой вытекает из разбитого тела. Мне не жаль эту жизнь. Мне жаль, что она была такой… никчёмной.

Последний выдох срывается с губ. Это уже не просто воздух. Это отчаянная, беззвучная мольба, обращённая не к духам этого мира, что остались глухи ко мне, а к чему-то большему. К тем, кто древнее самих богов, кто ткёт полотно судеб за гранью миров.

Возьмите эту слабую душу… Возьмите это умирающее тело… Но не дайте ему сгинуть просто так. Дайте ему новую душу. Сильную. Яростную. Ту, что сможет выжить. Ту, что сможет… отомстить…

И тьма, милосердная и всепоглощающая, наконец, принимает меня в свои объятия.

ВЕДАНА

— Да, Родион Игнатьевич, я всё понимаю. Нет, я не забыла про сноски. Да, и библиографию тоже оформлю по ГОСТу. Конечно, я найду этот фолиант. До конца недели диссертация будет у вас на столе. И вам хорошего вечера. Тьфу!

Я со злостью сбрасываю вызов и швыряю телефон на заваленный книгами стол. Старый аппарат жалобно звякает и утыкается экраном в пыльную стопку монографий. «Хорошего вечера»! Легко ему говорить, старому пню, когда он уже сидит дома, укутавшись в плед, и смотрит свой дурацкий сериал про ментов. А я, Ведана Волкова, аспирантка-неудачница двадцати пяти лет от роду, должна торчать в этом склепе, именуемом спецхраном исторического факультета, и отбывать свою практику, перебирая тонны никому не нужной макулатуры.

— «Культы первобытного анимизма в верованиях протославянских племён», — бормочу я себе под нос, протискиваясь между высоченными, до самого потолка, стеллажами. — Кому это вообще нужно в двадцать первом веке? Это даже не для диссертации, это просто нудная, тупая работа по каталогизации старья, которое проще сжечь. Лучше бы диссертацию писала на тему «Влияние мемов с котиками на политическую активность молодёжи». Хоть польза была бы. И весело.

ГЛАВА 1

ГЛАВА 1

Я — ЗВЕРЬ?!

ВЕДАНА (ЛЕСАНА)

— Чёрт, как всё болит… будто меня товарняк переехал. А потом ещё и задом проехался для контроля. Кажется, даже скальп сняли, просто для комплекта…

Первая мысль, вырвавшаяся из вязкой, густой темноты, была до обидного банальной и совершенно не соответствовала тому огненному фейерверку боли, что взорвался в моём сознании. Я попыталась застонать, но из горла вырвалось лишь тихое, сиплое кхеканье. Вторая мысль была более конструктивной: нужно понять, где я и что, чёрт возьми, произошло. Последнее, что я помнила — ослепляющая вспышка, удушливый запах горелой проводки и всепоглощающее ощущение, будто моё тело превратилось в один гигантский, оголённый нерв под напряжением в тысячи вольт.

Я лежу на чём-то твёрдом и невыносимо холодном. Холод пробирался сквозь… что? Одежды я не чувствовала. Вместо привычной ткани потёртых джинсов и старого уютного свитера кожу… нет, не кожу… что-то другое, покрытое густым ворсом, морозили мириады ледяных игл. Запах. Резкий, терпкий, сводящий ноздри. Хвоя, прелая листва, сырая земля и ещё что-то… густое, металлическое. Кровь. Моя?

Попытка сесть с треском провалилась. Тело, это чужое, незнакомое тело, отказалось подчиняться. Я попробовала пошевелить рукой, чтобы опереться, и с ужасом поняла, что вместо двух рук у меня… четыре точки опоры. Четыре лапы. Мозг, привыкший к академической логике и строгим научным фактам, взвыл сиреной и угрожающе замигал красной лампочкой: «СИСТЕМНАЯ ОШИБКА. ДАННЫЕ НЕКОРРЕКТНЫ. ПЕРЕЗАГРУЗКА НЕВОЗМОЖНА».

— Так, Ведана, спокойно, — прошептала я сама себе, но вместо слов из пасти вырвался какой-то странный, дребезжащий звук, похожий на кошачье мурлыканье, смешанное с предсмертным хрипом. — Это просто галлюцинация. Кома. Посттравматический шок. Тебя шарахнуло током, и сейчас твой мозг показывает тебе всякую дичь. Абсолютно реалистичное кино с полным погружением. Ты лежишь в больнице, вся в датчиках, а рядом суетится симпатичный доктор. Сейчас он сделает тебе укол, и ты придёшь в себя… Или я уже под действием уколов и ловлю сюрреалистические глюки, но вот-вот вернусь…

Я даже дыхание затаила и зажмурилась, отсчитывая секунды. Раз… два… три… просыпайся, Волкова! Но симпатичного доктора не было. Как и больничной палаты с пикающими аппаратами. Я с трудом приоткрыла глаза. Веки были тяжёлыми, словно свинцовыми. Надо мной раскинулся шатёр из тёмных, колючих лап, сквозь которые пробивался тусклый, серый свет. Ели. Огромные, вековые ели. И пронзительный, воющий в их вершинах ветер.

Паника начала подступать к горлу ледяной волной, но её тут же смыла новая, ещё более сильная вспышка боли. Она исходила откуда-то со спины и с бока. Не та тупая, ноющая боль, что осталась в фантомной памяти от удара током, а другая — острая, рваная, будто кто-то прошёлся по мне огромными, острыми когтями. Я инстинктивно попыталась дотянуться до раны, и одна из моих… лап… неловко дёрнулась.

И тут я их увидела.

Четыре конечности, покрытые густым, пятнистым мехом песочно-рыжего оттенка. На концах — тёмные подушечки и втянутые, но готовые в любой момент вырваться наружу, когти. Это были не человеческие руки и ноги. Это были лапы хищника. Кошачьего. Крупного.

— Да вы издеваетесь! — взвыла я, и на этот раз из горла вырвался отчётливый, жалобный и совершенно звериный писк.

Истерика накатила с силой цунами. Я забилась на холодной земле, пытаясь встать, но тело не слушалось, лапы разъезжались, путались. Я перекатилась на спину, и боль в ранах заставила меня зарычать — низко, утробно, с такой первобытной яростью, что я сама себя испугалась.

Всё. Приехали. Ведана Волкова, аспирант-историк, специалист по древним культам, человек, который мог отличить дольмен от менгира с закрытыми глазами, сошла с ума. Или умерла и попала в какой-то очень специфический, зоологический ад.

Рядом послышалось журчание. Вода. Жажда скрутила внутренности с такой силой, что я на миг забыла и о боли, и о панике. Пить. Мне нужно было пить. Подчиняясь этому всепоглощающему инстинкту, я, неуклюже перебирая незнакомыми конечностями, поползла на звук. Каждый дюйм давался с трудом. Тело было слабым, измученным, оно кричало от боли при каждом движении. Сухие листья и хвоя цеплялись за мех, мелкие ветки царапали морду. Морду! Господи, у меня была морда!

Вот он. Ручей. Узкая лента тёмной, ледяной воды, пробивающая себе путь между замшелыми камнями. Я рухнула на брюхо у самой кромки и, вытянув шею, жадно припала к воде. Она была ледяной, обжигала язык и горло, но казалась амброзией. Я лакала её, не в силах остановиться, чувствуя, как живительная влага наполняет иссохшее тело.

Напившись, я на секунду замерла, тяжело дыша. И увидела.

1.1

Из тёмного зеркала воды на меня смотрело чудовище. Нет, не чудовище. Зверь. Изящная, но отощавшая и страшно потрёпанная морда рыси. Крупной, с высокими скулами, обрамлёнными густыми бакенбардами. Умные, раскосые глаза, цвета… цвета моих глаз. Яркие, пронзительно-голубые, но сейчас в них плескался не привычный сарказм и усталость, а животный ужас и полное, абсолютное непонимание. На треугольных ушах — дерзкие тёмные кисточки. Из приоткрытой пасти торчали острые, белые клыки.

Я медленно моргнула. Отражение моргнуло в ответ. Я оскалилась. Зверь в воде оскалился тоже, обнажая клыки ещё больше.

— Нет… нет, нет, нет… — заскулила я, отшатываясь от воды. — Это сон, это просто кошмар… Мозг, прекрати этот бред! Отключай программу! Хватит!

Но кошмар не кончался. Я снова и снова смотрела на свои лапы, на покрытое пятнистым мехом тело, на длинный, гибкий хвост с тёмным кончиком, который подрагивал от нервного напряжения. ФАКТЫ — УПРЯМАЯ ВЕЩЬ, ВЕДАНА. И ФАКТЫ ГЛАСИЛИ: ТЫ — КОШКА. БОЛЬШАЯ, ДИКАЯ, ПОДРАНЕННАЯ КОШКА.

— Шикарно! Просто шикарно! — мой внутренний голос перешёл на визг. — Все нормальные попаданки оказываются в телах принцесс! Ну, в крайнем случае, служанок в герцогском замке! Им достаются балы, красивые платья, интриги и наглые, но чертовски обаятельные капитаны стражи! А мне что? Мне досталось тело блоховозки из семейства кошачьих, прописка в какой-то заднице мира и, судя по ранам, очень скверные отношения с местным населением! Где мой дракон? Где мой говорящий фамильяр? Где хотя бы трусы?!

Злость на мгновение вытеснила страх. Я — учёный! Я должна проанализировать ситуацию! Итак, что мы имеем?

Дано: одна душа аспирантки Веданы, одна тушка дикой рыси (потрепанная, б/у, один экземпляр).

Место действия: лес, предположительно средней полосы, судя по флоре. Время года — поздняя осень или ранняя весна, судя по отсутствию снега и общему ощущению промозглости.

Задача: выжить.

Неизвестные: абсолютно всё остальное! Как я здесь оказалась? Что это за мир? Кто меня так отделал? И самый главный вопрос: это навсегда?!

От последней мысли по шкуре пробежал такой табун мурашек, что мех встал дыбом. Нет. Я отказываюсь это принимать. Я — человек. Homo sapiens. Венец творения, как бы пафосно это ни звучало. Я не могу провести остаток жизни, гоняясь за мышами и вылизывая… кхм… труднодоступные места.

Я должна вернуться! Должна! Но как? И… кто меня там ждёт? Мысль обожгла холодом, куда более страшным, чем холод земли. Никто. Родители… та автокатастрофа три года назад вырвала их из моей жизни, оставив меня одну в пустой квартире и с огромной дырой в душе. Я сама пробивала себе дорогу, сама зарабатывала, сама строила свою жизнь, превратившись в саркастичную одиночку, для которой стопка книг была лучшей компанией. Ни мужа, ни детей, ни даже кота. Никто не хватится Веданы Волковой. Никто не будет меня искать. От этой мысли стало так страшно и горько, что захотелось взвыть, но одновременно… проклюнулось странное, извращённое чувство свободы. Мне нечего терять. Кроме собственной жизни. И рассудка.

Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Если я смогла попасть сюда, значит, должен быть и обратный путь. Нужно только напрячься, вспомнить то ощущение… нет, не удара током, а то, что было после. Ощущение полёта в пустоте, зов, отчаянный зов о помощи, а потом — резкий удар, слияние с чем-то… чужим.

И тут я почувствовала это. Глубоко внутри, под слоем моего собственного сознания, шевельнулось что-то ещё. Тихое, испуганное, почти угасшее. Другая душа. Или её призрак. Та, кому это тело принадлежало раньше. Лесана. Имя всплыло в голове само собой, принеся с собой волну чужой, всепоглощающей тоски и боли предательства. Перед внутренним взором на долю секунды мелькнуло лицо мужчины с волосами цвета платины и ледяными глазами… презрение в них обожгло сильнее огня. А потом — оскаленная морда другой рыси, когти, разрывающие плоть, и шипящее в самое ухо: «Захочешь жить — обернёшься!»

— Лесана… — прошептала я, и имя показалось на удивление знакомым. — Так это тебя… предали. А я просто оказалась не в то время и не в том месте. Заняла вакантное место в умирающем теле.

И в этот момент мой собственный гнев, моя паника и её призрачное отчаяние слились в один чудовищный коктейль. Я не хочу быть зверем! Я — Ведана! Я — человек! Я хочу своё тело! Свои руки, свои ноги, свою дурацкую жизнь с диссертацией и одинокими вечерами!

— Я. НЕ. ЗВЕРЬ! — прорычала я в промозглый лесной воздух, и этот крик был криком двух душ — одной, что хотела вернуть своё прошлое, и другой, что так и не смогла обрести силу.

И тут началось.

Сначала по телу пробежала мелкая, нервная дрожь. Потом её сменил чудовищный спазм, который скрутил все мышцы, заставив меня рухнуть на землю и выгнуться дугой. Кости. О боги, мои кости! С тошнотворным, влажным хрустом они начали двигаться, менять форму, ломаться и срастаться заново прямо под кожей. Это была не боль. Это была агония в чистом, концентрированном виде, будто невидимый мясник решил перекроить мой скелет, не утруждая себя анестезией.

Лопатки с треском поползли вверх, удлиняясь. Позвоночник выгибался под неестественным углом. Тазовые кости сжимались с такой силой, что перед глазами потемнело. Я чувствовала, как укорачиваются и меняют форму лапы, как выворачиваются суставы, превращаясь в человеческие конечности. Мех втягивался внутрь, уступая место гладкой, холодной коже, а морда… о, это было самое страшное. Череп трещал, вытягиваясь, челюсти сжимались, нос и скулы обретали человеческие очертания.

Я не могла дышать. Я не могла кричать. Всё моё существо превратилось в один сплошной, вопящий от боли нерв. Я каталась по мокрой, холодной земле, впиваясь в неё уже не когтями, а ногтями, и из горла вырывались только задавленные, булькающие хрипы.

— А-а-а! Оно меня ломает изнутри!

Мир сузился до этой всепоглощающей пытки. Казалось, прошла вечность, прежде чем судороги начали стихать. Хруст костей прекратился, уступив место тупой, ноющей боли во всём теле. Я лежала, раскинув руки и ноги, и пыталась просто дышать. Вдох. Выдох. Воздух обжигал лёгкие.

ГЛАВА 2

ГЛАВА 2

ГОЛАЯ, ЗЛАЯ И ОЧЕНЬ ГОЛОДНАЯ

ВЕДАНА

— Ну хоть не страшная…

Эта мысль, нелепая и до абсурда тщеславная в моей ситуации, мелькнула в сознании первой, едва я смогла сфокусировать мутный взгляд на собственном отражении в ледяной воде ручья. Вот она я: дрожащая от холода, перепачканная в грязи и подсыхающей крови, абсолютно голая и заброшенная в какую-то первобытную глушь, а мой мозг, мой учёный, рациональный мозг, первым делом выдаёт оценку внешности по шкале привлекательности. Что ж, спасибо тебе, мозг, очень вовремя.

Девушка в отражении и впрямь была… ладной. Не фотомодель с обложки «Vogue», но определённо симпатичная. Хрупкое, но гибкое тело с аккуратной небольшой грудью, тонкой талией и длинными, стройными ногами, которые сейчас покрывала сетка царапин и синеватых разводов. Черты лица тонкие, почти аристократичные: высокие скулы, прямой нос, упрямый подбородок. Вот только любоваться всем этим великолепием было совершенно некогда, когда собственная задница, казалось, вот-вот намертво примёрзнет к мокрой, промёрзшей траве.

Холод. Он был не просто ощущением, он был хищником, впивающимся тысячами ледяных зубов в мою обнажённую кожу. Он проникал в каждую клетку, сковывал мышцы ледяными обручами, заставлял зубы выбивать оглушительную, паническую дробь. Я обхватила себя руками, тщетно пытаясь согреться, но это было всё равно что пытаться разжечь костёр, обнимая айсберг. Синеватые губы отказывались слушаться, а по всему телу бегали колючие мурашки размером с небольшого ежа.

«Так, Ведана, без паники, — прозвучал в голове мой собственный, до смешного спокойный голос лектора. — Стадия первая: возбуждение. Организм пытается согреться за счёт мышечной дрожи. Пульс учащён. Дыхание тоже. Стадия вторая: истощение. Дрожь прекращается, сознание начинает путаться…»

— Заткнись! — прохрипела я вслух, обращаясь к своему внутреннему всезнайке. Сейчас мне нужна была не лекция по выживанию в экстремальных условиях, а грёбаное чудо. Или хотя бы тёплые штаны и свитер.

Нужно было что-то делать. Идея снова стать тёплой, пушистой и зубастой кошкой показалась не просто гениальной — единственно верной. Это же логично! Раз уж я могу превращаться в рысь, значит, могу и обратно! Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить то ощущение ломающихся и встающих на место костей, то чувство растягивающейся кожи и растущего меха.

«Так, тело, слушай сюда, — мысленно скомандовала я, собрав в кулак остатки воли. — Давай обратно. Включай режим „меховой комочек“. Ну же! Активация! Трансформация! Алло, гараж, приём!»

Ноль реакции. Ни малейшего спазма, ни единого намёка на тот адский хруст. Тело оставалось упрямо человеческим, нежным, уязвимым и стремительно замерзающим. Я попыталась снова, вкладывая в беззвучный приказ всё своё отчаяние, всю злость на эту нелепую ситуацию.

«Обернись, тварь! Обернись, я сказала! Я твой хозяин! Я тут главный мозг!»

Тишина. Только ветер тоскливо завывал в верхушках вековых елей, будто издеваясь над моим полным бессилием. Я — учёный, аспирант, человек, привыкший всё контролировать, анализировать и подчинять своей воле, — не могла заставить это чужое тело подчиниться простейшему приказу.

— Да чтоб тебя! — вырвалось у меня вместе с облачком пара, и я со всей силы ударила кулаком по мокрой земле. Острая боль обожгла костяшки, но она была ничем по сравнению с тем ледяным отчаянием, что неумолимой волной захлестнуло меня с головой. Я здесь. Одна. Голая. Вся в ранах, которые снова начали ныть и гореть. И чертовски, до тошноты голодная. Пустой желудок скручивало болезненными спазмами, настойчиво напоминая, что холод — далеко не единственная моя проблема.

И в этот момент, глядя на свои чужие руки, на это чужое тело, на этот чужой, враждебный лес, я вдруг с оглушительной ясностью осознала: меня больше нет. Веданы, которая любила допоздна засиживаться в архивах, пила дешёвый кофе из автомата и мечтала о научной степени, больше не существует. Она умерла там, под рухнувшим стеллажом. А я… кто я? Душа в арендованном теле? Призрак с осложнениями?

2.1

Внезапно перед глазами встало до боли чёткое воспоминание: мне восемнадцать, я стою под проливным дождём у двух свежих холмиков земли и не могу плакать. Просто не могу. Полицейский что-то бубнит про мокрую дорогу, про вылетевшего на встречку пьяного урода… А я смотрю на имена на табличках и понимаю, что теперь я одна. Совсем одна. Мама, папа… их больше нет. С того дня я научилась полагаться только на себя. Никто не будет меня искать, никто не подставит плечо, никто не будет волноваться, если я не вернусь домой. И сейчас, здесь, в этом проклятом лесу, это осознание ударило с новой силой. Никто. Не будет. Искать.

От этой мысли стало одновременно до жути страшно и… странно свободно. Терять нечего. Абсолютно нечего. Моя жизнь, мой мир остались там, за гранью вспышки боли. А здесь… здесь только борьба за выживание.

Но я больше не могла этого выносить. Не могла терпеть боль, холод, голод, страх и это чудовищное, вселенское одиночество. Что-то внутри меня, какая-то туго натянутая пружина, державшая меня в узде с самого момента пробуждения в этом кошмаре, с оглушительным звоном лопнула.

Я запрокинула голову к серому, безразличному небу и закричала.

Это был не просто крик. Это был жуткий вопль, в который я вложила всё: ужас от потери своей жизни и своего тела, агонию от недавней трансформации, кипящую злость на несправедливость судьбы, животный страх перед неизвестностью. Я кричала, пока в лёгких не кончился воздух, пока горло не обожгло огнём. Крик сорвался на хрип, а потом перешёл в беззвучные, сухие, яростные рыдания.

Эхо моего вопля раскатилось по лесу, ударилось о стволы вековых деревьев и, казалось, затихло. Наступила мёртвая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь моим собственным прерывистым, рваным дыханием.

И в этой тишине, откуда-то из глубины леса, до жути, до ледяной дрожи в позвоночнике близко, донёсся ответ.

Протяжный, голодный, хищный волчий вой.

Моё сердце пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной скоростью где-то в самом горле, мешая дышать. Я замерла, превратившись в один сплошной напряжённый слух, и молила всех богов, в которых никогда не верила, чтобы мне это просто показалось. Галлюцинация от холода и стресса.

Но нет. Ответом мне была не тишина. Ему откликнулся второй вой, чуть дальше, с другой стороны. А потом третий, кажется, совсем рядом. Они переговаривались. Собирали стаю. Они охотились. И мой крик, мой идиотский, отчаянный крик, стал для них маяком. Приглашением на ужин. Указателем на лёгкую, беззащитную добычу.

Капец! В фильмах оборотни всегда в джинсах остаются! Или хотя бы в каких-то живописных лохмотьях! Кинематограф — сплошное, наглое враньё! И что мне теперь делать? Бегать по лесу в костюме Евы? Перспектива так себе. Нужно срочно что-то придумать. Выжить. И найти способ вернуться. Если он вообще существует…

Взгляд метнулся по лесу. Густые сумерки сгущались, превращая деревья в уродливых, многоруких монстров, тянущих ко мне свои корявые, тёмные пальцы. Здесь негде было спрятаться. Я была слаба, ранена, обнажена. Идеальная добыча. Спецпредложение «два в одном»: ужин и развлечение для стаи голодных хищников.

— Да ну?! — выдохнула я, и в этом шёпоте было всё: опустошение, неверие и чёрная, кипящая злость на судьбу-садистку, обладающую поистине извращённым чувством юмора.

Внутри что-то щёлкнуло и оборвалось. Паника, истерика, слёзы — всё это исчезло, испарилось, уступив место ледяному, звенящему в ушах ужасу. Адреналин ударил в кровь, горячей, обжигающей волной прокатившись по телу, на мгновение приглушив и боль, и холод.

В кустах неподалёку отчётливо хрустнула ветка.

Я вскочила на ноги, пошатнувшись от слабости и резкого движения. Времени на раздумья, на сожаления, на поиски выхода из этого глобального экзистенциального кризиса не было. Инстинкт выживания, самый древний и самый сильный, тот, что зашит в подкорке любого живого существа, взял верх над разумом, логикой и страхом.

Бежать. Просто бежать. Даже если ты голая и похожа на кровавый кусок мяса, который сам прибежал на пир. Просто. Бежать. Куда глаза глядят, подальше от щёлкающих зубов, которые уже, казалось, смыкались на моей шее.

ГЛАВА 3

ГЛАВА 3

ОХОТА НАЧАЛАСЬ

ВЕДАНА

— Сдохну, но не сдамся! По крайней мере, не бесплатно!

Эта мысль, яростная и отчаянная, взорвалась в моём мозгу, выжигая остатки паники и ледяного, липкого ужаса. Вой. Он всё ещё висел в стылом воздухе, пробирая до самых костей, но теперь он не парализовал, а подстёгивал. Адреналиновый коктейль, смешанный со злостью на собственную непроходимую глупость, ударил в кровь, заставляя сердце колотиться о рёбра, как обезумевшая птица в клетке.

В кустах, всего в паре десятков метров от меня, снова хрустнула ветка. Затем ещё одна. Они не крались. Они шли. Уверенно, нагло, словно официанты, несущие главное блюдо на банкет. Они окружали. Мой идиотский вопль отчаяния стал для них пригласительным билетом на пиршество. И главным блюдом в меню была я — голая, раненая, обессиленная человеческая самка.

«Бежать!» — скомандовал инстинкт, и я, не раздумывая, сорвалась с места, вслепую ломанувшись в противоположную от звука сторону, в самую гущу тёмного, неприветливого леса.

Ноги, ещё не привыкшие к человеческой форме, путались и подкашивались. Ступни, не знавшие ничего, кроме профессионального педикюра, мягких тапочек и удобных кроссовок, тут же обожгло ледяной грязью, усеянной острыми камнями и колючими ветками. Каждый шаг отзывался вспышкой боли, словно я бежала босиком по битому стеклу, но я не обращала на неё внимания. За спиной раздался уже не вой, а азартный, предвкушающий погоню лай. Они увидели меня. Охота началась.

Ветки хлестали по обнажённому телу, словно злобные плети, оставляя на коже горящие красные полосы. Колючие кусты цеплялись за бёдра и бока, раздирая кожу в кровь. Я неслась вперёд, задыхаясь, спотыкаясь, но не останавливаясь ни на секунду. Лёгкие горели огнём, в боку нещадно кололо, а в голове стучала лишь одна мысль: «Быстрее! Ещё быстрее! Нужно изобразить из себя Усэйна Болта на стероидах, Ведана, иначе финиш будет фатальным!»

Я не оглядывалась. Не смела. Я знала, что если увижу их — серые тени с горящими во тьме фосфоресцирующими глазами — то просто рухну на землю, и на этом всё закончится. Мой страх был моим топливом. Он гнал меня вперёд, сквозь чащу, через овраги, по скользким, замшелым корням, которые так и норовили вырваться из-под ног и сломать мне шею.

Сколько я так бежала? Минуту? Пять? Вечность? Лес слился в одну сплошную, размытую полосу из чёрных стволов и когтистых ветвей. Рычание за спиной становилось всё ближе, всё отчётливее. Я слышала их тяжёлое дыхание, клацанье зубов, звук множества лап, мнущих мокрую листву. Это был саундтрек к моему личному фильму ужасов, снятому в режиме «найди и сожри». Они были быстрее. Они были сильнее. Они были в своей стихии, а я — лишь нелепым, паникующим куском мяса.

Впереди мелькнул просвет. Поляна! Может, там я смогу… что? Что я смогу? Взлететь? Телепортироваться? Найти завалявшийся в кустах бластер? Но это была хоть какая-то надежда. Я рванула из последних сил, вылетела из-за деревьев и… тут же рухнула, зацепившись ногой за торчащий из земли корень.

Пролетев пару метров, я с размаху впечаталась в мокрую землю, больно ударившись плечом и скулой. Изо рта вырвался сдавленный хрип, а во рту появился отвратительный привкус земли и крови. Воздух со свистом вылетел из лёгких. На мгновение мир померк, а когда зрение вернулось, я увидела его.

Он стоял надо мной. Огромный, матёрый волк с седой, клочковатой шерстью на загривке и жёлтыми, умными, безжалостными глазами. С его клыков капала слюна, смешиваясь с грязью на моей щеке. Горячее, зловонное дыхание, пахнущее псиной и падалью, окутало моё лицо. Он не торопился. Он наслаждался моментом. Моментом триумфа хищника над жертвой. В его взгляде читалось презрение и предвкушение. Он знал, что я сломлена.

Остальная стая медленно выходила из леса, окружая нас неторопливым, смертельным полукольцом. Они скалились, подрагивая от нетерпения, их хвосты медленно ходили из стороны в сторону. Всё. Конец. Это была самая идиотская смерть в истории всех попаданцев. Погибнуть голой в зубах стаи волков. Даже некролог не напишешь — стыдно. «Ведана… э-э-э… любила книги и была съедена. Приносим соболезнования стеллажам в архиве». Бред.

Вожак опустил свою массивную голову, его нос ткнулся в мою шею, обнюхивая. Я чувствовала, как грубая шерсть царапает мою кожу. Сейчас он вцепится. Сейчас его клыки разорвут мою плоть. Я зажмурилась, ожидая последней, всепоглощающей боли.

И тут случилось то, чего я никак не могла ожидать. Ярость. Не страх, не отчаяние, а чистая, обнажённая, всепоглощающая ярость затопила моё сознание. Какого чёрта?! Я пережила удар током! Я пережила переселение души в тело блохастой кошки! Я пережила эту чудовищную трансформацию! И всё для того, чтобы какая-то вонючая собака-переросток сожрала меня на ужин?! Да пошли вы все! Я не для того двадцать пять лет боролась за место под солнцем в своём мире, чтобы так бездарно стать закуской в чужом!

— Не-е-ет! — прорычала я, и этот рык был уже не человеческим.

Он был низким, утробным, полным ненависти. Я распахнула глаза и, подчиняясь какому-то древнему, заложенному в это тело инстинкту, выбросила руку вперёд, целясь в нависшую надо мной морду.

И в этот момент я почувствовала это. Сухой, резкий щелчок в пальцах. Словно что-то с силой выстрелило из-под моих ногтей, разрывая тонкую кожу на кончиках.

Боль пронзила кисть, но её тут же смыло волной дикого, животного восторга.

Моя ладонь врезалась в волчью морду. И не просто врезалась. Пять острых, твёрдых, как сталь, когтей, вырвавшихся из моих пальцев, глубоко вспороли ему щёку, от носа до самого уха.

3.1

Волк взвыл. Это был не вой охотника, а визг боли и удивления. Он отпрянул, тряся головой, а на его седую шерсть хлынула тёмная, горячая кровь.

Я сама была в шоке. Я смотрела на свою руку. На пальцы, из которых торчали изогнутые, хищные когти сантиметра по три длиной. Чёрные, блестящие, смертоносные. Часть меня, та, что была аспиранткой Веданой, визжала от ужаса и омерзения. Но другая часть, дикая, звериная, та, что принадлежала этому миру, этому телу, ликовала. Она жаждала крови. Она требовала продолжения.

Вожак, оправившись от первого шока, взревел от ярости. Его жёлтые глаза налились кровью. Он больше не играл. Он хотел убивать. Он прыгнул, целясь мне в горло.

Реакция тела была молниеносной, опережающей любую мысль. Я откатилась в сторону, и его челюсти щёлкнули в паре сантиметров от моего лица. Пока он разворачивался для новой атаки, я уже была на ногах. Адреналин пел в ушах, заглушая боль от ран, ссадин и ушибов. Я больше не была жертвой. Я была… чем-то другим. Хищником, который только что впервые попробовал кровь.

— Ну, давай, псина! Иди сюда, я тебе и вторую щёку подправлю, для симметрии! — выдохнула я, выставляя перед собой обе руки с выпущенными когтями.

Стая замерла, озадаченная таким поворотом. Их лёгкая добыча вдруг показала зубы. Вернее, когти. Вожак, истекая кровью, снова бросился на меня. Я не стала уворачиваться. Я шагнула ему навстречу и, когда он был уже в прыжке, нанесла страшный рубящий удар по его передней лапе.

Раздался отвратительный хруст. Волк с визгом рухнул на землю, подволакивая искалеченную конечность.

Но их было слишком много. Моя внезапная смелость лишь раззадорила их. Двое обошли меня с флангов и бросились одновременно. Я успела полоснуть одного по боку, почувствовав, как когти легко рвут шкуру и мышцы, но второй вцепился зубами мне в бедро.

Боль была такой, что в глазах потемнело. Острая, жгучая, словно в ногу вонзили десяток раскалённых ножей. Я закричала и со всей силы ударила его ногой в бок. Он отлетел, но в ноге осталась глубокая, рваная рана, из которой тут же хлынула кровь. Я пошатнулась, чувствуя, как силы начинают меня покидать. Адреналин больше не мог компенсировать потерю крови и чудовищную усталость.

Они снова начали сжимать кольцо. Медленно, уверенно, зная, что я уже не жилец. Я отступала, волоча раненую ногу, отмахиваясь когтями, но понимала, что это агония. Ещё одна-две атаки, и они меня разорвут.

И тут моя спина упёрлась во что-то холодное и твёрдое. Скала. Я отступала к краю поляны и не заметила, как меня загнали к обрыву. Я бросила быстрый взгляд через плечо.

Подо мной была тьма. Глубокая, непроглядная пропасть, с самого дна которой доносился оглушительный, яростный рёв. Рёв воды. Там, внизу, неслась бурная, бешеная река, разбиваясь о камни.

Выбора не было. Впереди — стая голодных волков. Сзади — ледяная смерть в ревущей тьме.

Вожак, хромая и рыча, сделал шаг вперёд. За ним двинулись остальные.

«Прыгать!» — пронеслась в голове паническая мысль. И тут же за ней другая, до смешного нелепая в этой ситуации. — Чёрт! Я же теперь из семейства кошачьих! А кошки воды боятся! Вот засада…

Но я же не кошка… не совсем. Я — нечто иное. Я — человек в теле оборотня, который сам не понимает, кто он. Аспирантка-мутант. Звучит как название дешёвого комикса.

— Плевать, кто я и что, — прошептала я, глядя в горящие ненавистью жёлтые глаза. — Лучше утонуть, чем быть съеденной. Хотя выбор, честно говоря, так себе. Как между курсовой и диссертацией — оба варианта ведут к страданиям.

Вожак прыгнул.

Я не стала ждать, пока его клыки вцепятся в моё горло. Оттолкнувшись здоровой ногой от края, я сделала шаг назад. Шаг в пустоту.

На долю секунды я зависла в воздухе. Время растянулось, превратившись в густой кисель. Я видела ошарашенную морду волка, застывшего на самом краю обрыва. Видела серое, безразличное небо над головой. Чувствовала, как ледяной ветер обжигает мою кожу. А потом гравитация взяла своё, и я полетела вниз.

Рёв реки нарастал, превращаясь в оглушительный грохот. Скалы проносились мимо с бешеной скоростью. Я летела навстречу своей новой смерти, и последней моей мыслью было: «Ну, Ведана, кажется, на этот раз диссертацию ты точно не защитишь».

Удар о ледяную воду был подобен удару о бетонную стену. Он вышиб из меня остатки воздуха и сознания. Боль. Ледяная, всепроникающая боль, которая, казалось, раздробила каждую косточку в моём теле.

«Если я всё же под укольчиками, то приход вышел отменный. И врагу не пожелаешь, — мелькнула бредовая мысль, пока меня тащило вглубь ледяного потока. — Но зато, как же я буду счастлива вернуться в СЕБЯ!»

А потом меня накрыла тьма. Милосердная, чёрная, бездонная тьма.

ГЛАВА 4

ГЛАВА 4

ТЕРРИТОРИЯ ЧУЖОГО ЗВЕРЯ

ВЕДАНА

— Что это за запах? Мощь. Ярость. И… одиночество. Он пропитывает здесь каждый лист. Запах хозяина. И мой внутренний зверь, вместо того чтобы сбежать, поджав хвост, вдруг решает… заявить о себе.

Я не умерла.

Это была первая связная мысль, пробившаяся сквозь мутный, вязкий кисель боли и холода, в котором я барахталась целую вечность. Я не умерла, хотя, по всем законам физики и здравого смысла, должна была. После такого полёта со скалы, после удара о воду, который по ощущениям был равен встрече с несущимся на полной скорости асфальтоукладчиком, я должна была превратиться в мокрое, кровавое пятно на дне этой проклятой реки. Но я была жива. И это, чёрт возьми, было почти так же плохо, как умереть.

Меня вышвырнуло на берег, как ненужный мусор. Я очнулась на полосе серой гальки, снова в теле рыси. Видимо, на грани смерти организм сам решил, что в шкуре шансов выжить побольше, чем в голом, человеческом виде. Спасибо ему, конечно, за заботу. Дрожь колотила всё тело, выбивая зубами оглушительную дробь. Мех, насквозь промокший, свалялся в грязные, вонючие сосульки, и от него не было никакого толку. Он не грел, а лишь удерживал ледяную влагу у самой кожи, превратившись в персональный морозильник.

Какое извращённое чувство юмора у судьбы: раз за разом подсовывать мне всё более и более смертельные испытания. Давать призрачный шанс на спасение и вновь тыкать мордой в очередную порцию «неприятностей».

Сколько прошло времени? День? Два? Я не знала. Время слилось в один бесконечный, размытый кошмар. Агония. Я лежала в зарослях прибрежного кустарника, дрожа в лихорадке, и мир сузился до трёх вещей: пронизывающего до костей холода, ноющей боли в каждой мышце и ранах, и всепоглощающего, сводящего с ума голода.

Голод был самым страшным. Он был не просто ощущением пустоты в желудке. Он был живым, хищным зверем, поселившимся внутри меня, который методично, час за часом, пожирал меня изнутри, точил кости, пил кровь, высасывал последние силы. Он был хуже волков, хуже ледяной воды, хуже предательства. Он был медленной, унизительной пыткой.

Иногда я проваливалась в забытьё, в вязкие, бредовые сны, где перемешивались осколки двух жизней. Вот я сдаю зачёт сварливому профессору Родиону Игнатьевичу, а он скалится на меня волчьей пастью, требуя предъявить библиографию. Вот я бегу по коридорам университета, а за мной гонятся стеллажи с книгами, щёлкая переплётами, как челюстями. А вот я снова маленькая, слабая рысь, и холодные, как лёд, глаза Среброзара смотрят на меня с презрением, а рядом стоит мать Лесаны, и в её взгляде нет ни капли любви, только холодный, змеиный расчёт…

Я приходила в себя от собственного скулежа, выползала к реке и жадно лакала ледяную воду. Она на время притупляла муки голода, но потом они возвращались с новой, удвоенной силой. Я пыталась охотиться. Один раз увидела мышь, шустро шныряющую у корней старого дуба. Я собрала все остатки сил, припала к земле, напрягла мышцы для прыжка… и в этот момент мир качнулся, перед глазами поплыли чёрные пятна, и я просто рухнула на бок, обессиленная. Мышь презрительно пискнула, будто послав меня куда подальше, и скрылась в норе.

Я поняла, что умираю. Медленно, мучительно, по-настояшему. И в этом не было ничего героического или трагичного. Это было просто унизительно. Лежать вот так, в грязи и собственной слабости, и ждать, пока внутренний зверь голода окончательно доест тебя изнутри. Моя хвалёная регенерация, о которой я читала в десятках фэнтези-романов, работала, но как-то… вполсилы. Видимо, для полноценного «ремонта» организма нужно было регулярно перекидываться туда-обратно, а у меня на это не было ни сил, ни малейшего желания снова переживать ту костоломную пытку. Раны медленно затягивались, покрывались коростой, но тело оставалось слабым, как у новорождённого котёнка. На нормальное исцеление требовалась энергия, а энергию давала еда. Замкнутый круг. Адский, мать его, замкнутый круг.

А потом я его почуяла.

Это случилось внезапно. Я лежала, почти провалившись в очередное беспамятство, когда лёгкий ветерок донёс до меня… его. Запах.

Нет, это было не просто «запах». Это было нечто большее. Это была сама суть этого леса, концентрированная, мощная, первобытная. Он ударил в ноздри, как разряд тока, заставив меня вздрогнуть и поднять голову. Это было не обоняние, это было знание. Мгновенное, инстинктивное понимание, что я пересекла невидимую черту. Он был везде. Пропитывал каждый лист, каждый камень, каждую каплю росы на мху. Он был тяжёлым, как воздух перед бурей, и острым, как лезвие ножа. В нём смешалось всё: запах после грозы, влажной земли, горькой коры старых деревьев, раскалённого в битве железа и… крови. Не свежей, а застарелой, въевшейся в саму память этого места.

Мощь. Ярость. И… одиночество.

Такое густое, такое всеобъемлющее, что оно, казалось, обрело физическую форму. Одиночество воина, изгоя, хищника, который давно забыл, что такое стая. Это был запах хозяина. Абсолютного, неоспоримого властелина этой территории. И мой человеческий мозг, мозг Веданы, завизжал сиреной: «ОПАСНОСТЬ! СМЕРТЕЛЬНАЯ ОПАСНОСТЬ! БЕГИ! ПРЯЧЬСЯ! СТАНЬ НЕВИДИМОЙ!»

4.1

Я попыталась вжаться в землю, слиться с ней, превратиться в серый камень. Но тут произошло нечто странное. Моё тело, это чужое, звериное тело, отреагировало совершенно иначе. Глубоко внутри, там, где до сих пор тихо тлел призрак души Лесаны, что-то шевельнулось. Пробудилось. Инстинкт. Древний, как этот мир, сильный, как сама жизнь. Он не знал страха перед силой. Он её признавал. Он на неё реагировал.

Мой внутренний зверь, вместо того чтобы сбежать, поджав хвост, вдруг решил… заявить о себе.

— Ты что творишь?! — мысленно взвыла я, когда моё тело, не подчиняясь моей воле, медленно поднялось на дрожащие лапы.

Ноги едва держали, но какая-то упрямая сила толкала меня вперёд, прочь от спасительной реки, вглубь леса. Прямо в пасть льву. Или, судя по запаху, кому-то похлеще. Я шла, пошатываясь, ориентируясь только на этот всепроникающий аромат силы, который становился всё гуще, всё отчётливее.

Я вышла на небольшую поляну, в центре которой рос могучий, раскидистый дуб. Его кора была испещрена глубокими отметинами — следами огромных когтей. Не просто царапинами — бороздами, снявшими кору до самой древесины. Словно кто-то в приступе ярости или тоски пытался обнять это дерево, но вместо рук у него были серпы. И запах здесь был таким концентрированным, что у меня закружилась голова. Это было сердце его территории. Его тронный зал.

И тут моё тело сделало то, от чего мой человеческий разум едва не отключился от стыда и ужаса.

Я подошла к дубу и потёрлась о его шершавую кору щекой. Раз. Другой. Я оставляла на нём свой собственный запах — слабый, едва уловимый на фоне его мощного аромата, запах страха, боли и отчаянного упрямства.

Что. Я. Делаю?!

Я флиртую с сосной? Или это такой первобытный способ написать на стене “Здесь была Ведана”? Это же самоубийство! Он придёт, почует меня и просто размажет по этой самой коре одним ударом лапы! Я учёный, кандидат наук, а не кошка в весеннем загуле!

Но тело не слушалось. Инстинкты Лесаны, покорной древним законам, законам стаи, где самка всегда ищет защиты у сильного самца, взяли верх над логикой и страхом. Это было не заигрывание. Это был крик о помощи, выраженный на единственном понятном в этом мире языке. Это был вызов и мольба одновременно. «Я здесь. Я слаба. Я умираю. Но я есть. Узри меня».

Моё тело двигалось с какой-то отчаянной, почти ритуальной грацией. Я тёрлась о дерево спиной, боками, даже кончиком хвоста, оставляя на грубой коре невидимые знаки. С каждым движением паника в моей голове сменялась странным, животным удовлетворением. Словно я выполняла какую-то важную, неотвратимую миссию. Душа Лесаны, забитая и слабая, знала, что делать. Она знала, как говорить с силой. Не словами. Запахами.

Но на этом унижения не закончились. После того как я обтёрла о дерево, кажется, все части тела, до которых смогла дотянуться, мой организм решил пойти ва-банк. Я присела у корней дуба и, к своему абсолютному, вселенскому позору, оставила небольшую, но очень пахучую лужицу. Пометила территорию. Его территорию.

— Господи, убейте меня кто-нибудь. Прямо сейчас, — простонала я, чувствуя, как краска стыда заливает меня даже в этой звериной шкуре. — Всё. Это финиш. Я не просто попаданка с осложнениями, я — попаданка-хулиганка, которая гадит под дверью у местного авторитета. Мой диплом историка сейчас, наверное, самовозгорелся от стыда где-то в архиве университета. Я превратилась в животное. Окончательно и бесповоротно.

Я отступила на пару шагов, оглядывая «место преступления». Мой слабый, отчаянный запах смешался с его могучим ароматом. Это было нагло. Дерзко. Самоубийственно. Это было всё равно что брызнуть дешёвым дезодорантом в комнате, где разлили флакон элитного, терпкого парфюма. Заметно. И очень, очень раздражающе.

Закончив свою «миссию», я почувствовала, как последние силы покинули меня. Ноги подкосились, и я рухнула в траву, свернувшись в жалкий, дрожащий клубок. Я сделала всё, что могло это тело. Я позвала. Заявила о себе. И теперь оставалось только ждать. Ждать, когда придёт хозяин. И либо убьёт наглую оборванку, посмевшую осквернить его святыню, либо…

А что «либо»? В сказках принцессу спасает прекрасный принц. Но я не принцесса, а подраненная блохастая кошка. А судя по запаху, хозяин этого места был совсем не принцем. Он был зверем. И я только что нацарапала на его двери вызов.

Кажется, мой внутренний зверь решил, что лучший способ защиты — это наглое, феромональное нападение. И теперь мне оставалось лишь надеяться, что у хозяина территории есть хоть капля чувства юмора. Или хотя бы любопытства. Потому что, если нет, мой следующий «респаун» может случиться уже в виде призрака. Очень голодного и очень злого призрака.