Его жертва

Глава 1. Жестокий спаситель

Изабелла

Пыль с привкусом железа забивалась в горло, оседала на пересохших губах и въедалась в ссадины на запястьях, которые в кровь растерли кандалы. Солнце Райкара не грело — оно карало. Лучи били прямо в темя. Перед глазами стояло марево. От запаха немытых тел и дешевого пойла подкатывала тошнота.

Я стояла на невысоком помосте среди десятка других женщин. Ситцевое платье превратилось в лохмотья и сползло с плеч. Я чувствовала на себе сотни сальных, оценивающих взглядов. Воины Райкара не смотрели на нас как на людей. Мы были трофеями. Скотом, который можно забить или использовать, пока не износится.

— Эй, кобылка, ну-ка подними морду! — рявкнул надсмотрщик, щелкнув плетью прямо у моих ног.

Я не шелохнулась. Взгляд замер на горизонте – там, где над руинами еще клубился дым. Там был мой дом.

В тот день, когда райкарцы пришли в селение, когда они растерзали наших мужчин и пленили женщин, я дала себе клятву: они могут забрать мое тело, могут лишить меня свободы, но душу они не получат. Ни один из них.

— Я кому сказал!

Наемник, от которого разило кислым вином, шагнул ближе. Его широкая, мозолистая ладонь вцепилась в мои волосы и грубо дернула голову назад.

— Смотри на покупателей, потаскушка. Может, кто и сжалится. Купит тебя для кухни, а не для казарм.

Боль обожгла затылок, слезы невольно выступили на глазах, но я лишь сильнее стиснула зубы. Я встретилась глазами с мучителем — мой взгляд был холодным, полным такой концентрированной ненависти, что грязная ухмылка сползла с его лица.

— Ишь ты… породистая, — прохрипел он, замахиваясь для удара. — Мы эту дурь быстро выбьем.

Я зажмурилась, ожидая удара. Но его не последовало. Вместо этого на площади воцарилась редкая, пугающая тишина – словно кто-то накрыл этот шумный, вонючий рынок погребальным саваном. Гул голосов, звон оружия, ржание лошадей — всё исчезло. Остался только свист ветра и шелест песка.

Я открыла глаза. Наемник всё еще стоял рядом, но рука, державшая меня за волосы, безвольно опала. Он попятился, едва не споткнувшись о край помоста. Толпа воинов расступилась, склонив бритые головы. И тогда я увидела его.

Он шел по центральной аллее, и сам воздух расступался перед ним. Высокий, пугающе широкоплечий, он был укутан в черные ткани. А на могучей груди, скрепленные серебряной цепью, покоились символы Кровавого Пантеона.

Неужели жрец? Здесь?

Я сомкнула веки и, едва шевеля губами, взмолилась: «Великая мать! Молю! Только не меня…»

Через мгновение я почувствовала, как на лицо падает чья то тень. Густой аромат ладана вытеснил запах нечистот.

— Глаза, — пророкотал он.

Не в силах сопротивляться приказу, я подняла веки. Жрец Кровавого Пантеона остановился прямо перед помостом. Резкие скулы, прямой хищный нос и глаза… цвета застывшего свинца. В них не было ни презрения, ни гнева. Только холодная, бесконечная власть.

Он вглядывался в меня, скользил по спутанным волосам и оголенным плечам. Хотелось вжать голову в плечи, скрестить руки на груди, хоть как то прикрыться. Я дернулась и тут же зашипела от боли – раскаленные солнцем кандалы резанули по израненной коже.

Человек в черном усмехнулся и подошёл вплотную. По одному взгляду ясно: он пришел за мной.

— По воле Бога Права, — произнес жрец. Его рука, затянутая в черную кожу, коснулась моего подбородка. — Эта женщина не для рабов. Она для небес.

Я вывернулась из хватки. Он хитро сощурился и, не спрашивая разрешения, положил руку мне на грудь, чуть выше сердца. Не успела я опомниться, как из-под его ладони вырвалось алое, жадное пламя.

Грудь пронзила острая боль. Я закричала, но жрец не отнял руки — продолжал жечь мое сердце, безжалостно и беспощадно. Он прекратил, только когда я, обессиленная, упала на колени. Боль постепенно стихала, превращаясь в монотонную магическую пульсацию.

Что он сделал со мной? Что натворил?

— Теперь она помечена моим Богом, — прогремел жрец, окидывая взглядом взбудораженную толпу. — И моей волей.

Карон

Долг — это цепь, которая никогда не ослабевает.

Я чувствовал, как под кожей пульсирует зов Пантеона. Мои боги были голодны. Уже третий месяц я рыскал по окраинам Райкара, просеивая через сито тысячи душ, но находил лишь бесполезный мусор. Никто из них не выдержит божественного присутствия.

Этот рынок был последним местом, где я надеялся найти «сосуд». Воздух здесь пропитался гнилью и низменными желаниями. Я шел сквозь толпу, не глядя на тех, кто падал ниц. Боги даровали им время, а они тратят его на вино и шлюх. Пропащие люди. Пропащее место.

Я уже собирался уходить, когда случилось оно.

Резкий, болезненный толчок в груди, прямо там, где под кожей скрывалось клеймо жреца. Резонанс был такой силы, что я на секунду сбился с шага. Моя магия, моя связь с Богом Права ожила, указывая направление.

Повинуясь зову, я повернул голову и увидел её. Девушка стояла на помосте и трепыхалась в руках наемника. Грязная, в лохмотьях, со спутанными волосами… но её душа сияла таким неистовым, чистым светом, что я сощурился.

Это была не просто чистота. Это была воля, которую не смогло сломить ни горе, ни унижение.
Я подошел ближе, чувствуя, как внутри просыпается охотник.

Наемник, посмевший коснуться её волос, выглядел как жалкое насекомое.

Руки прочь, смертный! Эта находка предназначена мне...

Она чувствовала мою силу, трепетала от страха, но держалась. Девочка даже нашла в себе силы на молитву. Наивное, чистое дитя.

Твоих богов здесь нет.

Я легко взошел на помост. Торговцы расступились, склоняя головы. Кто-то вытянул руки в надежде на благословение, но мне было не до того. Все мое естество стремилось к ней — белокурая, бледнокожая, не созданная для палящего солнца.

— Глаза, — потребовал я.

Девушка вздрогнула и разлепила веки. Под ними пряталась небесная синева — такая чистая, что перехватило дыхание.

Глава 2. Путь туда, откуда не возвращаются

Изабелла

Повозка подпрыгнула на кочке, и я сдавленно охнула — кандалы сняли, но каждое движение отдавалось болью. Рынок остался далеко позади, но его вонь въелась под кожу.

Я сидела на голых досках, прижав колени к груди. Клеймо под ключицей больше не жгло, но я чувствовала его каждой клеткой. Оно пульсировало в такт сердцебиению, напоминая о том, что теперь я собственность кровавого жреца.

Я посмотрела на свои ладони. Грязные, дрожащие. Еще вчера я была дочерью вольного торговца, а сегодня…

За плотной черной тканью полога слышался мерный стук копыт. Жрец ехал верхом рядом с повозкой. Я не видела его, но ощущала присутствие. Это было похоже на приближение грозы: воздух становился тяжелым, наэлектризованным.

«Она для небес»

Что это значит? Заставят служить в храме? Или что похуже? В торианских селениях ходили слухи, что жрецы Кровавого Пантеона выпивают души тех, кого пометили.

Я зажмурилась, пытаясь воскресить в памяти лицо сестры или матери, но перед глазами стоял только он. Свинцовые глаза, властные руки…

— Не пытайся бежать, — его голос раздался совсем рядом, за перегородкой. — Магия клейма убьет тебя раньше, чем ты сделаешь десятый шаг.

Я вздрогнула. Он что, читает мысли?

— Я и не собиралась, — голос сорвался на хрип. — Мне некуда бежать. У меня больше ничего нет.

— Ошибаешься, — полог откинулся, и в проеме показалось его лицо. Свет заходящего солнца подчеркнул хищный профиль. — У тебя есть целый Пантеон. Радуйся, дева. Ты вытащила самый счастливый билет в этом аду.

Он смотрел на меня так, будто изучал ценный клинок или редкое, дорогое животное.

— Счастливый билет? — я горько усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Быть помеченной мясником, вот так удача…

Его губы тронула тень улыбки.

— Скоро ты все поймешь. А теперь спи. Тебе понадобятся силы.

Резким движением он задернул полог, и я осталась в темноте, но не в одиночестве. Под кожей, чуть пониже ключицы, по-прежнему пульсировала чужая, властная магия.

Карон

Я чувствовал каждое её движение. Слышал, как сбивается дыхание, как бешено колотится сердце. Она боялась, и это естественно. Но в её страхе не было покорной безнадеги, которую я привык видеть у рабов. В ней горел огонь.

«Мясник», — так она меня назвала.

Я усмехнулся про себя. Если бы она знала, какая участь ждала её в казармах наемников, она бы целовала песок, по которому прошел мой конь.

Резонанс в груди не утихал. Клеймо на её коже работало как маяк, связывая нас невидимой нитью. Я чувствовал её смятение, её злость. Мне даже казалось, что я чувствую её вкус. Сладкий и терпкий, как дикий мед.

Хорошая девочка. Боги будут довольны.

До Храма оставалось несколько часов пути. Нужно успеть до полуночи, пока луна Райкара не вошла в зенит. Иначе клеймо сожжет ее… Но этого я не допущу.

Я пришпорил коня, заставляя процессию двигаться быстрее. Девушка жалобно застонала.

«Терпи, маленькая птичка, — подумал я, бросив взгляд на повозку. — Настоящая боль только впереди. Как и настоящее удовольствие».

Глава 3. Вода и травы

Изабелла

Повозка остановилась. Я прислушалась. Снаружи доносился приглушенный гул: чьи-то шаги, звон металла и властные выкрики. Сквозь плотную ткань полога пробивались только обрывки фраз, но один голос, глубокий и вибрирующий, перекрыл остальной шум.

— Я нашел ее, — произнес жрец. И в этой фразе было не то торжество, не то облегчение. — Гвина, ты знаешь, что делать.

Кто-то откинул темный полог и протянул мне руку. Морщась от боли, я выбралась из повозки и замерла.

Я ожидала увидеть бараки или темницу, но передо мной возвышался храм. Белый мрамор, стройные колонны, широкие лестницы — в моих краях райкарцев считали дикарями, не знающими ничего, кроме крови и стали. Но это место… оно дышало древним, пугающим величием.

У входа в храм меня ждали три женщины. Одна — седая, статная, и две помоложе. Увидев меня, они синхронно склонились в глубоком поклоне.

– Добро пожаловать в Обитель Пантеона, Госпожа.

Я опешила. Грязные волосы спутались, лицо перепачкано смесью пыли и слез, а окровавленные лохмотья едва прикрывают наготу. Какая я им госпожа?

Но женщины не обращали внимания на мое замешательство. Они накинули мне на плечи белый плащ и жестом пригласили внутрь.

Их наряды были до ужаса непристойными: тоги из коричневой материи, обнажающие плечи и щиколотки, звенящие серебряные браслеты. В моем селении за такой вид закидали бы камнями, но здесь они двигались с достоинством. Кто же они?

Я набралась смелости и нарушила тишину.

— Кто вы? Жрицы? — голос прозвучал жалко.

— Что вы, госпожа. Мы лишь служим Обители, — ответила старшая.

Ну спасибо, теперь все ясно…

— Куда вы ведете меня?

— В купальню, госпожа, — сказала вторая, не поднимая головы.

Больше я не услышала ни слова. Мы молча шли по широким коридорам, залитым светом масляных ламп. Всюду была роскошь: мозаика, резьба, статуи.

Это он имел ввиду, когда говорил о счастливом билете? Роскошные интерьеры? Но какая разница, чем обставлен эшафот?

Молчаливые женщины распахнули передо мной резные двери, и мы очутились в купальне.

Теплый пар клубился под сводчатым потолком, пахло лавандой и чем-то пряным. Посреди зала располагался огромный чан, выложенный лазурным камнем.

Глядя на эту картину, я с облегчением выдохнула. После недели в пыли и крови даже корыто с водой казалось пределом мечтаний.

Помощницы отвели меня за ширму. Они ловко срезали остатки одежды и принялись распутывать волосы. Наконец, меня обернули в тонкую белую простыню. Я уже предвкушала, как смою с себя весь этот кошмар, как очищу тело от липкого страха…

Я вышла из-за ширмы, готовая шагнуть в воду. И замерла.

У самой кромки стоял жрец в темном балахоне. Он крошил в воду сухие травы и что-то приговаривал, не обращая на меня никакого внимания.

Должно быть, это ошибка! Они привели меня не в ту комнату!

Я прижала простынь к груди и попятилась, оглядываясь в поисках служанок. Но за спиной была пустота. Двери заперты. Женщины исчезли.

Они раздели меня и заперли в одной комнате с мужчиной, который покупает людей на невольничьем рынке. Счастливый билет? Счастливее некуда!

— Вы... что вы здесь делаете? — выдавила я, чувствуя, как предательская дрожь пробирает до костей. — Уходите!

Жрец медленно выпрямился. В полумраке купальни его фигура казалась еще массивнее, а лицо — пугающе равнодушным. Отвечать он не спешил. Взгляд его медленно скользнул по моим обнаженным плечам, задержавшись на пульсирующем клейме.

— Очищение — это ритуал, — голос, низкий и густой, заполнил все пространство, отражаясь от мраморных стен. — Его нужно провести как следует.

Он сделал шаг ко мне. Я вжалась спиной в холодную стену, судорожно сжимая ткань простыни.

— Я сама... я могу сама помыться! — воскликнула я, понимая, насколько жалко звучит мой протест.

— Ты ничего не можешь сама, Изабелла, — отрезал он, и от того, как он произнес мое имя, по коже пробежал мороз. — С этого момента твоя воля принадлежит Пантеону. А твое тело...

Он остановился в шаге от меня. Я чувствовала исходящий от него жар и тяжелый аромат ладана, который теперь навсегда будет ассоциироваться у меня с пленом.

— ...твое тело принадлежит мне. Сбрось ткань.

Я затрясла головой, закусив губу до крови. Во мне боролись ненависть и страх. Одна часть меня хотела сопротивляться и умереть в неравной борьбе, а вторая — подчиниться. Первая оказалась сильнее.

— Нет.

Жрец едва заметно усмехнулся — тень его улыбки была страшнее любого гнева. Он протянул руку. Я стиснула зубы, ожидая удара или грубости. Но его пальцы лишь коснулись края простыни у самого плеча.

— Не того ты боишься, птичка.

Глава 4. Подчиняйся или умри

Карон

Я протянул руку и коснулся края простыни у её плеча. Она дернулась и отступила. Будь на моем месте Рион или Арос, они бы взяли ее силой – приволокли бы к купели и окунули с головой. Но мне претит излишняя жестокость.

— Не того ты боишься, птичка.

Девушка затрясла головой, ее ясные глаза наполнились слезами.

— Зачем я вам? Чего вы хотите?

Я шумно выдохнул, моля богов о терпении. Она из селения торианцев, а значит, не знает наших правил. Не понимает, какой чести ее удостоили.

— Бог Права выбрал свою Калли – жертву, дарующую силу, — начал я, стараясь говорить как можно спокойнее.

— Жертву? — перебила. — Убьете меня? Заколите, как быка? — она медленно отступала к стене и скалилась, как загнанная в угол кошка.

— Я подготовлю твое тело и разум. Помогу стать крепким сосудом, который сможет вместить божественную силу. И когда придет время, вознесу к богам. Это честь. Величайшая из возможных.

— Честь? Стать овцой на заклание?

Ее тон — язвительный и дерзкий, всколыхнул во мне давно забытую злость. Эта девчонка не просто сопротивлялась, она оспаривала сам мировой порядок, в котором я повелеваю, а она подчиняется.

— Ты глупа или безумна? — взревел я, сокращая расстояние между нами. Она не успела даже вскрикнуть. — Ты рабыня, захваченная в разоренном селении. У тебя нет имени, нет рода, нет крова. Ты боишься смерти? Оглянись, ты уже мертва!

Я видел, как она вжимается в стену, как судорожно стискивает простыню, словно та могла защитить ее от правды. Видел, как ей страшно, и продолжал.

— Ты можешь служить великой цели — стать сосудом для божественной силы, пользоваться почетом и уважением в этих стенах, — я понизил голос до вкрадчивого шепота. Ее пробила мелкая дрожь. – А можешь вернуться на невольничий рынок. Тебя купят до первого заката. И ты станешь служить не богам, а плотским утехам наемников. Этого ты хочешь? Этого?!

Девушка молчала, до крови закусив губу.

— Отвечай! — прогремел я.

— Нет, не этого, — прошептала она.

Её трясло, но взгляд оставался прямым и тяжелым. Смесь первобытной ярости и липкого страха – гремучий коктейль, который я ощущал через клеймо почти физически. Мы замерли, разделенные лишь парой сантиметров. Я чувствовал жар, исходящий от её кожи, видел каждую золотинку в её расширенных зрачках.

— Я хочу свободы! — голос сорвался на крик. — Хочу вернуться домой, обнять мать. Хочу выйти замуж по любви, родить детей, встретить старость в своей постели… Я жить хочу!

Эта женщина не переставала меня удивлять. Разве может быть столько жизни в той, кого уже приговорили к смерти?

— Твоего дома больше нет, — ответил я с неожиданным сожалением. — Я не могу дать тебе то, чего ты хочешь. И никто не сможет. Но я могу унять твою боль, — с этими словами я протянул руку в сторону купели, где молочная вода лизала камень. — Будь послушной. Так будет легче для нас обоих.

— Не строй из себя добряка! — она отшатнулась, глядя на меня с презрением. — Ты кровавый жрец! Ты питаешь тех, кто убивает моих братьев, грабит наши дома и насилует наших женщин! Твой народ сотни лет живет разбоем. Твоим богам никогда не бывает достаточно крови, боли и страданий. Они ненасытны!

— Так и есть, — ответил я холодно, подавляя вспышку ярости. — Но богов не выбирают. Им подчиняются.

— Ненавижу! — взвизгнула пленница. — Ненавижу!

Она оттолкнула меня и бросилась к дверям. Колотила в резное дерево кулаками, выкрикивая проклятия, пока не охрипла. Но меня не пугали слезы. И кулаки не пугали.

Я подошел сзади, одним движением перехватил её запястья и крепко стиснул, прижимая к себе. Она дернулась, как раненая лань, но противостоять не могла. Я легко перекинул её через плечо и, не обращая внимания на град из проклятий, понес к купели. Она казалась почти невесомой, но стук её сердца – частый, неровный – звучал для меня музыкой.

Я донес её до края купели и поставил на пол. Жестко взял за подбородок, заставляя поднять голову и заглянуть мне в глаза. Во взгляде пташки бушевало безумие.

– Я больше не намерен с тобой возиться, – мой голос был сух и тверд. – Я даю тебе выбор: либо ты делаешь то, что тебе велят, либо к рассвету печать поглотит тебя без остатка. Другого не дано. Пути назад нет.

Она замерла. Взгляд остекленел, руки безвольно опали. Это значило только одно: я победил.

Я не стал ждать, пока она пересилит стыд. Рука сама легла на узел простыни. Один рывок — и белая ткань опала к её ногам, обнажая беззащитное девичье тело.

Как ни странно, прикрываться она не стала. Стояла неподвижно, застыв под моим взглядом мраморным изваянием: высокая грудь с крупными розовыми ареолами — кожа казалась почти прозрачной, открывая взору едва заметную сетку голубых вен; крутой изгиб талии и мягкая линия бедер. Пар от купели окутывал её мягкой дымкой, оседая на коже росой. И в ее наготе не было порочности — лишь первозданная, пугающая хрупкость.

Я тяжело сглотнул, борясь с неожиданным наваждением, и перевел взгляд на ее перепачканное лицо. Она утерла слезы тыльной стороной ладони. В покрасневших глазах проступила холодная решимость.

— Я хочу жить, — прошептала она, глядя прямо мне в глаза. — И я буду жить. Твои Боги меня не получат.

— Посмотрим, — отозвался я. — А теперь приступим.

Глава 5. Жар и холод

Изабелла

Твои Боги меня не получат, — слова повисли в густом, влажном воздухе купальни. Глупая, отчаянная бравада, за которой пряталась бездна страха.

Обнаженная, безоружная, до слез жалкая… Меня лишили всего, а теперь пытаются продать идею о какойто “великой чести”. Только одно придавало сил — его взгляд.

Сорвав с меня простыню, жрец утратил самообладание. Свинцовые глаза вспыхнули первобытным огнем, с губ сорвался едва слышный вздох. Он дал слабину всего на мгновенье, но этого хватило, чтобы понять: я нужна ему больше, чем он мне. И этим можно воспользоваться.

Если унижение — плата за время, то я заплачу. Я буду терпеть и ждать сколько потребуется. И когда они спишут меня со счетов, когда уверуют в мою покорность — я отплачу им той же монетой. Отплачу солью и кровью.

С этими мыслями я подошла к купели, в которой плескалась молочно-белая вода. Спина прямая, подбородок вздернут. Жрец проводил меня голодным взглядом и отвернулся.

На поверхности воды плавали лепестки цветов и стебли трав, а вокруг разливался густой пряный аромат.

— Хочешь сварить из меня суп? — голос дрогнул, но все равно прозвучал с издевкой.

Жрец криво усмехнулся. Он обошел купель и взял в руки увесистую книгу в черном переплете. Жестом указал на каменное возвышение у кромки воды.

— Встань на колени и склони голову.

Может, еще руку тебе поцеловать?! Я подавила рвущееся наружу презрение и сделала, как велят. Колени больно стукнулись о холодный пол, по телу пробежала дрожь. Должно быть, ему нравится это зрелище: обнаженная девушка на коленях. Чертов извращенец, жестокий мерзавец!

— Склони голову, — с нажимом повторил жрец, не отводя от меня глаз.

Я подчинилась. Терпеть и ждать…

Служитель Кровавого Пантеона раскрыл книгу. Его голос, глубокий и вибрирующий, заполнил пространство купальни:

— Взываю к тебе, Бог Права! Взгляни на сосуд, принесенный к Твоим ногам. Очисти его от горестей земных, от прегрешений плоти и памяти. Пусть огонь очистит ее душу, как вода очищает тело! Прими и признай в этой деве новую Калли, ибо воля Твоя неоспорима, а выбор — свят.

Стоило ему произнести последнее слово, как печать на моей груди отозвалась яростной вспышкой. Клеймо начало пульсировать, вгрызаясь в плоть раскаленными зубьями. По венам разлился огонь. Он уничтожал меня изнутри. Я схватилась за грудь и зашипела, стиснув зубы.

— Войди в воду! — скомандовал жрец.

Я подползла к краю и неуклюже спустилась в купель. Вода дошла до груди, и, о чудо, действительно принесла облегчение. Жар под кожей стих. Я стояла в центре чаши, прижимая руки к обезумевшему сердцу. Меня трясло так, что по воде расходились круги.

Я подняла взгляд на жреца и замерла. Он небрежным движением сбросил тяжелый черный балахон, оставшись в одной набедренной повязке.

Свет ламп играл на его бронзовой коже, подчеркивая бугры мышц. Могучий, пугающий и... совершенный, словно статуя, ожившая по прихоти богов.

— Что ты… — выдохнула я, пятясь назад.

— Не хочу лезть в воду в одежде, — равнодушно парировал жрец.

— Даже не думай! — я вжалась в край купели, но отступать было некуда — позади лишь скользкий камень.

Жрец плавно вошел в воду. Я отвела взгляд. Пыталась смотреть куда угодно, только не на него. Все, что происходило в этой комнате, было порочно, преступно и неправильно. Но тело отказывалось сопротивляться. Словно оно знало, что ждет впереди, и принимало свою участь.

— Тебе больно, не так ли? — прошептал жрец, будто он ребенка успокаивает, а не лезет в купель к обнаженной женщине. — А будет еще больнее. Кто-то должен быть рядом.

Он подошел вплотную. Если мне вода доходила до ключиц, то ему едва доставала до пупка. Под бронзовой кожей перекатывались каменные мышцы; его торс напоминал высеченный барельеф, где каждая линия служит лишь одной цели — сокрушать. А на его могучей груди, в такт моему собственному, пульсировало клеймо. Такое же золотое, как у меня.

— Смотри на меня, — приказал он.

Тяжелая рука легла мне на затылок, пальцы запутались в мокрых волосах, лишая возможности отвернуться. Мы стояли так близко, что обжигали друг друга дыханием.

— Зачем ты здесь? — спросила я, цепляясь за последние крупицы разума. — Твои боги требуют, чтобы ты лично терзал свою жертву?

— Мои боги требуют, чтобы сосуд не разбился раньше времени, — жрец склонился ниже, и я почувствовала, как магическая пульсация клейма усиливается. — Ты сейчас — как раскаленный металл под молотом. Одно неверное движение, одна мысль о прошлом — и ты сгоришь.

— Я…я не понимаю…

— Встань в центр. Смотри на Восток, — приказал он, а потом положил свои тяжелые горячие руки мне на плечи и развернул лицом к небольшому алтарю.

Сквозь белесый туман я едва различала три небольшие статуи и жертвенную чашу, в которой теплился багровый свет. От чужих, властных прикосновений кожа покрылась мурашками, а в голове разлился туман.

— Что… Что будет дальше? — прошептала я, боясь шевельнуться. Дыхание жреца коснулось моей макушки. Волоски на шее встали дыбом.

— Я смою с тебя грязь. И нареку новым титулом, – прошептал он, склонившись к самому уху.

Я зажмурилась и шумно выдохнула, пытаясь унять взбудораженное сердце. Если он решил сделать из меня этот проклятый «сосуд», значит, я нужна ему живой и невредимой. Он не тронет меня... Не тронет ведь?

– Я тебя не трону, – усмехнулся он, а потом добавил: – По крайней мере, сегодня.

Как? Как ему это удается? Не успел вопрос сорваться с моих губ, как тело пронзила вспышка боли. Кровавый жрец снова начал свою молитву. И на этот раз я не смогла сдержать крик.