Его ручная кукла

«Затишье перед штормом»

Восемнадцать лет жизни поместились в четыре потертых чемодана и одну мечту — поступить в самый лучший Вуз столицы и стать лучшим дизайнером.
Мы с мамой прилетели в столицу для исполнения моей мечты. Мама продала квартиру доставшуюся ей от матери в нашем маленьком городке. Конечно в столице на эти деньги не купишь шикарную квартиру в центре, но мы смогли обзавестись однокомнатной квартирой на окраине города.

Такси остановилось у старенькой пятиэтажки. Район оказался тихим. Низкие пятиэтажки утопали в зелени старых тополей, и в этом было что-то родное, напоминающее о доме. Мы затаскивали чемоданы на четвертый этаж, и эхо наших шагов в пустом подъезде звучало как начало новой, большой главы.

Лестничный пролет в старой пятиэтажке казался бесконечным. Стены, выкрашенные казенной синей краской, шелушились, а в воздухе стоял стойкий запах старой пыли и чьего-то жареного лука.

— Еще немного, мам, последний рывок, — выдохнула я, перехватывая пальцами врезавшуюся ручку тяжелого чемодана.
— Ничего, дочка... — мама остановилась на площадке, прислонившись спиной к перилам. Она тяжело дышала, и на её бледных щеках проступил нездоровый румянец. — Главное, что мы здесь. В Москве. Теперь у тебя начнется настоящая жизнь.
— Наша общая жизнь, — поправила я её, стараясь не замечать, как дрожат её руки. — Сейчас бросим вещи и выпьем чаю.

Квартира встретила нас тишиной и запахом запустения. Это была классическая «однушка» с низким потолком и выцветшими обоями в мелкий цветочек.
Я обвела взглядом комнату. Потертый линолеум, старый диван с просиженными пружинами и узкое окно, выходящее на железную дорогу. Для кого-то это было бы трущобами, но для меня — крепостью. Я смотрела на это пространство и уже видела, как в углу встанет мой мольберт, а на подоконнике — стопки тканей.

В груди теснилось странное чувство: смесь восторга от свободы и глухого, необъяснимого страха. Словно эти стены уже знали, что скоро здесь будут звучать не только мои мечты, но и мои рыдания.

— Маленькая, зато своя, — тихо сказала мама, присаживаясь на край дивана. Она выглядела такой хрупкой на фоне этой серости, что моё сердце на мгновение сжалось.
— Мы сделаем её самой красивой, мам. Я ведь будущий дизайнер, забыла?

Я подошла к окну. Вдалеке, за рядами таких же пятиэтажек, горели огни Сити — холодные, далекие и манящие. Там был мир, о котором я грезила. Я еще не знала, что хозяин одного из этих стеклянных небоскребов уже ждет момента, чтобы купить мою жизнь по цене больничного листа.

— Мам, ты чего? — я резко обернулась, услышав странный звук.

Мама стояла у окна, судорожно вцепившись в подоконник. Её плечи мелко дрожали, а лицо в свете уличного фонаря казалось восковым.

— Сердце? — я подскочила к ней, пытаясь заглянуть в глаза.
— Нет, Линочка... Просто в боку кольнуло. Так сильно, что дыхание перехватило, — она попыталась выпрямиться, но тут же поморщилась от боли. — Наверное, чемоданы сегодня были лишними. Старею.

Я обняла её за плечи, чувствуя, какая она хрупкая. Моя сильная, вечно всё успевающая мама вдруг показалась мне маленькой и беззащитной в этой пустой комнате с выцветшими обоями.

— Завтра выспишься, и всё пройдет. А если нет — идем в больницу. Поняла?
— Поняла, командир, — она слабо улыбнулась и погладила меня по щеке.

Первые недели в Москве пролетели в сумасшедшем ритме. Мы отмыли нашу пятиэтажку до блеска, застелили старый диван привезенным из дома пледом, и квартира ожила. Пока я бегала по собеседованиям, пытаясь устроиться хоть куда-нибудь — официанткой, курьером, промоутером, — мама обустраивала наш скромный уют. Она всегда была такой: из ничего могла создать ощущение дома.

Но каждый вечер, возвращаясь, я замечала новую деталь. Сначала — невымытая чашка на столе, хотя мама была фанатом чистоты. Потом — её непривычно долгий дневной сон.
— Мам, ты снова спишь? — спрашивала я, заходя в душную комнату.
— Погода, Линочка... Давление, — отзывалась она, не открывая глаз.

Я верила. Хотела верить. У меня впереди был вуз мечты, в кармане — первая зарплата из кофейни, а за окном — сияющая Москва. Я не знала, что болезнь уже пустила корни внутри неё, и каждый день, пока мы выбирали занавески или гуляли по парку, время неумолимо утекало.

Самочувствие мамы ухудшалось не резко, а по каплям. Сначала она отказалась от мяса — "просто не хочется". Потом начала носить свободные кофты, скрывая внезапную худобу. Она бледнела с каждым днем, становясь похожей на тень самой себя.
— Мам, мы идем к врачу. Завтра. Это не обсуждается, — твердо сказала я в один из вечеров августа, когда нашла её на кухне, сжимающую бок.
— Лина, не выдумывай, просто усталость от жары... — начала она, но не закончила. Стон сорвался с её губ, и она медленно осела на пол.

В тот вечер мой мир, который я так старательно строила эти три месяца, дал первую трещину. До учебы оставалось две недели. Именно тогда я поняла: Москва не принимает подарков. Она берет только плату. И скоро мне придется искать того, кто поможет мне её внести.

Дни ожидания результатов анализов превратились в липкий кошмар. Мама старалась держаться, но я видела, как она вздрагивает от каждого звонка с незнакомого номера. Нам нужны были деньги — и много, я чувствовала это кожей.

— Мам, я нашла вариант. Официанткой в "Infinity". Это закрытый клуб, там очень приличная публика, строгий дресс-код, — я старалась говорить бодро, листая вакансию на телефоне.
— Ночной клуб, Лина? — мама покачала головой, прижимая грелку к боку. — Ты ведь знаешь, какая там атмосфера. Я не хочу, чтобы ты...
— Мам, это элитное заведение! — перебила я её, присаживаясь рядом. — Там один чайный сбор больше, чем моя зарплата в кофейне за неделю. Посетители — сплошь бизнесмены и политики. Всё будет хорошо, я просто буду разносить напитки. Нам сейчас нельзя перебирать.

Я видела, что она хочет возразить, но очередная вспышка боли заставила её замолчать. Она лишь слабо кивнула, а я в тот же вечер погладила белую блузку, не зная, что именно в этом "приличном" месте я встречу человека, который превратит мою жизнь в аукцион.