Его тихая

Пролог

Три года. Три чёртовых года.

Я смотрю на лист бумаги, и цифры пляшут перед глазами. Сумма долга моего отца — огромная, неподъёмная. Такая, что обычный человек не заработает за всю жизнь. А я — обычный человек. Художница, которая продаёт свои картины на ярмарках и иногда даёт уроки рисования детям богатых родителей.

— У вас есть неделя, синьорина Эва, — голос адвоката вкрадчивый, маслянистый. Он протягивает мне контракт. — Или вы подписываете это.

Я беру бумаги дрожащими пальцами.

Брачный контракт. Срок действия — три года. Фиктивный брак с главой синдиката Висконти. Обязанности: проживание в резиденции мужа, сопровождение на светских мероприятиях, соблюдение репутации семьи. Физическая близость не требуется. Взамен — полное погашение долга отца.

— Почему я? — мой голос звучит чужим. — Почему он выбрал меня?

Адвокат пожимает плечами.

— Синьор Висконти не отчитывается. Сказал только: «Эта подойдёт».

Эта подойдёт. Как вещь. Как картина на стену — чтобы создавать видимость нормальной жизни.

Я подписываю. Потому что выбора нет.

На следующий день меня везут в пентхаус на окраине города. Здание из стекла и бетона, охрана на каждом углу. Лифт поднимается на последний этаж, двери открываются, и я вхожу в гостиную размером с футбольное поле.

Он стоит у окна, спиной ко мне.

Высокий. Широкие плечи обтянуты тёмной тканью пиджака. Загорелые руки сложены на груди. Я не вижу лица, но уже чувствую — от него веет холодом. Не физическим, а тем, что заставляет мурашки бежать по коже.

— Эва Морено, — произносит он, не оборачиваясь. Голос низкий, хрипловатый, без эмоций. — Двадцать три года. Художница. Жила с отцом-алкоголиком, мать погибла при пожаре, когда тебе было двенадцать.

Я вздрагиваю.

— Вы обо мне всё знаете.

— Я должен знать, кого пускаю в свой дом.

Он поворачивается.

И я впервые вижу лицо Матео Висконти.

Тёмные, почти чёрные глаза. Резкие скулы. Лёгкая небритость. Губы сжаты в тонкую линию. Красивый. Опасный. Холодный, как лёд.

— Правила, — говорит он, даже не глядя на меня — сквозь меня. — Твоя комната в конце коридора. Не заходи в мой кабинет. Не трогай мои вещи. Выходы в свет два раза в месяц, ты будешь улыбаться и держать меня под руку. Вопросы?

— Есть. Много.

— Их не будет.

Он разворачивается и уходит, не дождавшись ответа.

Я остаюсь одна в огромной, ледяной гостиной.

И понимаю: для него я — пустое место. Мебель. Функция.

Но я выживу.

Я должна.

Часть 1. Чужая в его доме. Глава 1. Ляденой прием.

Эва

Первый день в доме Матео Висконти я запомню надолго.

Не потому что случилось что-то важное. А потому что не случилось ничего.

Меня встретил мужчина в строгом костюме, представился Марко — шеф охраны. Говорил сухо, по делу, как армейский сержант.

— Ваша комната, синьорина. Ванная слева. Расписание на холодильнике. Завтрак в восемь, обед в час, ужин в половине восьмого. Синьор Висконти обычно ест в своём кабинете или вне дома. Вы будете одна.

— А… можно готовить себе самой? — спросила я, чувствуя себя ребёнком в лагере.

— На кухне есть всё необходимое. Но предупреждаю: синьор не любит, когда трогают его продукты.

— Его продукты? — я моргнула.

Марко усмехнулся — в первый и последний раз.

— У него специальный холодильник. Не трогайте.

Я кивнула, хотя внутри всё кипело. Специальный холодильник. Господи, за кого он меня принимает?

Марко показал мне комнату. Большую, светлую, с кроватью под балдахином и огромным окном от пола до потолка. Вид на город — захватывающий. Я бы обрадовалась, если бы не чувствовала себя пленницей.

— Если что-то понадобится — звоните мне, — Марко положил на тумбочку визитку. — Личный номер. Не стесняйтесь.

— А… сам синьор Висконти? — осторожно спросила я. — Когда я могу с ним поговорить?

— Он сам вас найдёт, если понадобится.

Если понадобится. Как собаку вызывают.

Я осталась одна. Села на кровать, обхватила колени руками и просто смотрела в окно. Город внизу жил своей жизнью — машины, люди, свет. А я застряла здесь, в золотой клетке, на три года.

Три года.

Восемьсот девяносто пять дней.

Двадцать одна тысяча четыреста восемьдесят часов.

Я не знала, как переживу даже первый.

Матео

Она приехала в четыре.

Я видел, как машина подъехала к воротам, как охрана проверяла документы. Как она вышла — маленькая, светловолосая, с огромной сумкой через плечо. Худенькая. Напуганная.

Но держалась прямо.

Хорошо. По крайней мере, не развалится при первой же угрозе.

Я стоял у окна в своём кабинете, когда она вошла в здание. Марко вёл её через холл, она вертела головой, разглядывала. Не как мышка-норушка, а скорее как… искусствовед в музее. Оценивала.

Я ждал, что она заплачет. Или начнёт задавать глупые вопросы вроде «почему я?» или «что я буду есть?». Но она молчала.

Когда я вышел к ней, она вздрогнула. Но не отступила.

Тоже хорошо.

Я перечислил правила. Коротко. Без лишних эмоций. Не потому что я жестокий — просто я не умею иначе. Три года. Контракт. Она выполняет свою часть, я — свою.

Она посмотрела на меня своими серыми глазами и спросила:

— Есть. Много.

— Их не будет.

Я развернулся и ушёл. Потому что если бы я остался ещё на секунду, то заметил бы, как у неё дрожат губы. И это бы меня… зацепило.

А я не хочу никого цеплять.

Я уже давно ничего не хочу.

Эва

Первый ужин.

Я спустилась в столовую ровно в половине восьмого, как велело расписание. Надела простое чёрное платье — не слишком нарядное, но и не домашнее. Расчесала волосы. Нанесла лёгкий макияж, чтобы не выглядеть больной.

Хотя внутри я чувствовала себя именно больной.

Столовая оказалась огромной — стол на двенадцать персон, хрустальные люстры, тяжёлые шторы. В центре стоял один прибор. Один бокал. Одна салфетка.

Он не придёт.

Я села, положила руки на колени и стала ждать. Десять минут. Двадцать. Полчаса.

Горничная — тихая женщина лет пятидесяти — принесла суп.

— Синьор Висконти ужинает в кабинете сегодня, — сказала она. — Он просил передать, чтобы вы не ждали.

Он просил передать. Через горничную. Даже записки не написал.

Я съела суп. Потом второе. Потом выпила чай. Всё в полной тишине, только часы тикали на стене.

Когда я поднялась к себе, то села на кровать и заплакала.

Не от обиды. От одиночества. Огромного, липкого, как смола.

Три года. Как я выдержу три года в этом ледяном дворце, где даже не с кем перекинуться словом?

Я легла, уставилась в потолок и вспомнила маму. Её голос, её запах. Как она гладила меня по голове перед сном и шептала: «Ты сильная, Эва. Ты справишься с чем угодно».

— Спорим, мама? — прошептала я в темноту.

Ответа не было.

Матео

Я слышал, как она плачет.

Стены в пентхаусе толстые, но я специально установил систему прослушки в гостевой комнате. Не потому что параноик — потому что не доверяю никому. Особенно тем, кто живёт под одной крышей со мной.

Она плакала негромко. Скорее всхлипывала, уткнувшись в подушку.

Я сидел в кабинете, сжимая в руке бокал с виски, и слушал.

Ничего. Поплачет и перестанет. Все плачут в первый день.

Но она не переставала. Сорок минут. Час.

Я встал, подошёл к двери её комнаты. Замер. Рука сама потянулась к ручке.

Что ты делаешь, Висконти? Успокаивать будешь? Скажешь «всё будет хорошо»? Врёшь.

Я убрал руку.

Вернулся в кабинет, допил виски, налил ещё.

Её всхлипы стихли только под утро.

Я не сомкнул глаз.

Эва

Утром я проснулась с опухшими глазами и головной болью.

В зеркале отражалось чужое лицо — бледное, уставшее, с красными пятнами на щеках.

Так. Возьми себя в руки. Ты не сломаешься на второй день.

Я умылась ледяной водой, сделала лёгкий макияж, чтобы скрыть следы слёз, и спустилась на кухню.

Холодильник оказался огромным — две дверцы, сенсорная панель. Я открыла его и обомлела: внутри стояли аккуратные контейнеры с подписанными этикетками: «Лосось — вторник», «Курица — среда», «Овощи — по запросу».

Господи, он серьёзно.

Я нашла свой холодильник — поменьше, в углу. Внутри — хлеб, масло, джем, йогурт. Всё простое, как для ребёнка.

Я сделала тост с джемом, села за стол в столовой и стала есть, глядя на пустое место напротив.