Эхо последнего дыхания

Глава 1

Пролог

Я похоронила сестру в среду. В пятницу она впервые со мной заговорила. А в воскресенье я поняла: она не умерла — её убили. И убийца сейчас стоит за моей дверью.

Звук ключа в замке заставил меня замереть.
Но ключа у меня нет.

Дождь начался за час до похорон. Тот самый мелкий, назойливый дождь, что не смывает грязь, а лишь делает её блестящей и липкой. Я стояла у окна квартиры Марии и смотрела, как капли ползут по стеклу, оставляя за собой извилистые следы — как слёзы, которые я так и не пролила.

Три дня.
Прошло всего три дня с тех пор, как мне позвонили из морга и сухим, отполированным голосом сообщили: «Ваша сестра Мария Волкова. Необходимо опознание».

Мария Волкова.
Не «Маша». Не «ваша родственница». Фамилия, имя, точка. Как в протоколе.

Я до сих пор не верю, что её больше нет.

За моей спиной лежал чемодан — я собиралась забрать последние вещи сестры. Её квартира на Васильевском острове, третий этаж старого дома с облупившейся лепниной и скрипучим паркетом, должна была перейти новым жильцам через неделю. Арендодатель был вежлив, но непреклонен: «Соболезную, Анна Сергеевна, но договор есть договор».

Я отхлебнула холодный кофе из кружки с треснувшей ручкой — Машиной кружки. На ней была надпись: «Я не утренний человек. Я ночной кошмар». Она всегда смеялась над этой шуткой. Я — нет.

— Ну что, сестрёнка, — прошептала я в пустоту. — Пришла забрать твои секреты.

Голос прозвучал чётко, отчётливо, будто кто-то стоял за моим плечом и говорил прямо мне в ухо:

«Не трогай ящик стола. Он знает, что ты здесь».

Я резко обернулась.

Квартира была пуста. Только дождь стучал в окно, да тень от фонаря на улице дрожала на потолке, превращаясь в причудливые узоры.

— Хватит, — выдохнула я, прижимая ладонь ко лбу. — Это уже слишком.

Последние двое суток я почти не спала. Снотворное, прописанное участковым терапевтом, не помогало — лишь делало сны тягучими и мутными, как болотная вода. А потом начались… голоса. Сначала лёгкий шорох в голове, похожий на радиопомехи. Потом — обрывки фраз, которые я списывала на усталость. «Закрой окно». «Проверь телефон». «Он смотрит».

Но сейчас — это был не шорох. Это был её голос. Тональность, интонация, даже эта привычка слегка растягивать гласные — всё до боли знакомо.

— Маша? — прошептала я в пустоту.

Тишина.

Я подошла к письменному столу — старой дубовой реликвии, которую мы с сестрой притащили с барахолки пять лет назад. Ящик, о котором «говорил» голос, был крайним слева. Замок отсутствовал.

«Не трогай», — снова прошептал голос в голове, но на этот раз он дрогнул — в нём прозвучал страх. Настоящий, леденящий страх.

Я потянула за ручку.

Ящик открылся без скрипа. Внутри лежал потрёпанный блокнот в чёрной обложке, флешка на потёртом шнурке и фотография.

Фотография заставила моё сердце пропустить удар.

На ней была Маша — но не та Маша, которую я знала. Она стояла перед каким-то зданием с узкими окнами-бойницами, одетая в белый халат. Лицо — бледное, напряжённое. В глазах — не азарт, не любопытство, а чистый, неподдельный ужас. А за её спиной, в отражении стекла входной двери, едва различимо маячил силуэт мужчины в очках с тёмными стёклами.

Я перевернула снимок. На обороте — дата: 14 октября. И три слова, выведенные её почерком:

«Они стирают память».

— Что ты сделала, сестра? — прошептала я.

Внезапно в коридоре скрипнула дверь.

Не входная — та была заперта на два замка. А дверь в спальню. Та самая, которую я закрыла на задвижку ещё час назад.

Я замерла.

Из спальни донёсся звук — медленный, влажный, как будто кто-то переставлял ноги по паркету, облитому водой. Шлёп. Пауза. Шлёп.

«В ванную. Сейчас. Запрись», — голос Марии в голове стал резким, командным.

Я не раздумывая бросилась через гостиную. Мои пальцы дрожали, когда я хваталась за ручку двери ванной. За спиной — шаги приблизились. Они больше не шлёпали. Они шли ровно, уверенно.

Шаг. Шаг. Шаг.

Я щёлкнула замком в тот самый момент, когда в дверь ванной тяжело ударили.

БАМ.

Дерево дрогнуло в раме.

— Анна, — раздался голос из-за двери. Мужской. Низкий. Знакомый. — Открой. Я знаю, что ты там.

Я прижала ладонь ко рту, чтобы не выдохнуть. Сердце колотилось где-то в горле.

— Я пришёл помочь, — продолжал голос. — Ты нашла фотографию, да? Открой — и я всё объясню.

Я узнала его. Дмитрий Соколов. Следователь, который вёл дело о смерти Маши. Тот самый, кто три дня назад сухо сообщил мне: «Несчастный случай. Падение с лестницы в подъезде».

«Не верь ему», — прошептала Маша в моей голове. — «Он носит мои часы».

Я замерла.

Часы. Золотые «Восток» с гравировкой «М.В. — 25 лет». Подарок от меня на день рождения. Я сама выбирала их в ювелирном на Невском. Маша никогда их не снимала.

Даже когда умирала.

— Дмитрий Иванович, — выдавила я, прижимаясь спиной к кафелю. — Где вы взяли её часы?

За дверью — мёртвая тишина.

Потом — тихий смех. Леденящий, безрадостный.

— А ты умнее, чем выглядишь, сестрёнка, — прошелестел голос. — Жаль.

В замок ванной впился металлический щелчок — отмычка. Я судорожно огляделась. Узкое окно над ванной. На третьем этаже. Дождь за стеклом.

«Прыгай», — сказал голос Маши. — «Я поймала тебя, когда нам было семь. Поймаю и сейчас».

Я не поняла, что она имела в виду. Но когда первая щеколда замка поддалась с треском, я уже лезла на подоконник.

Холодный воздух ударил в лицо. Внизу — мокрый асфальт, фонарь, чья лампа мигала в такт моему пульсу.

Щёлк. Вторая щеколда.

Дверь начала открываться.

Я прыгнула.

Ветер свистел в ушах. Тело заваливалось вбок — я не рассчитала траекторию. «Поймаю», — прошептал голос Маши — и в тот же миг что-то мягкое ударило меня снизу, смягчая падение. Кусты. Сирень. Колючие ветки впились в ладони, но кости, слава богу, остались целы.