Эхо пустых комнат

Трещина

Элиас всегда гордился своим вниманием к деталям. Как корректор, он знал, что одна лишняя запятая может изменить смысл целого мира. Но в тот вторник мир сам начал менять знаки препинания.

​Все началось с красной чашки. Он точно помнил, что оставил её на кухне, с остатками остывшего чая. Но когда он зашел в комнату, чашка стояла на его рабочем столе, абсолютно сухая и теплая на ощупь. Элиас замер. В голове промелькнула рациональная мысль: «Забывчивость. Усталость». Но на дне чашки он увидел не пятна заварки, а крошечную, едва заметную типографскую букву «с», напечатанную прямо на керамике.

​Он открыл рукопись, над которой работал. Листы пахли старой бумагой и чем-то металлическим, похожим на запах крови из носа.

​«Он смотрел на страницу, не понимая, что буквы уже начали за ним следить», — прочитал Элиас.

​Этого предложения не было здесь вчера. Он был уверен. Он схватил карандаш, чтобы вычеркнуть строчку, но графит не оставил следа. Вместо этого кончик карандаша просто провалился в бумагу, как в мягкую плоть.

Растворение "потеря себя"

Через неделю Элиас перестал выходить на улицу. Ему казалось, что люди на тротуарах — это плохо прорисованные шрифты. Если он смотрел на кого-то слишком долго, их лица расплывались в серые пятна, напоминающие размазанные чернила.

​Он перестал смотреться в зеркало. В последний раз, когда он это сделал, его отражение моргнуло на секунду позже него самого. И в этом секундном зазоре он увидел не свое лицо, а чистый белый лист.

​— Ты это чувствуешь? — прошептал он в пустоту комнаты.

​Шепот вернулся к нему эхом, но слова изменились. Вместо «чувствуешь» он услышал «читаешь».

​Он начал писать. Лихорадочно, заполняя стены, обои, собственную кожу. Он записывал каждое движение своих мыслей, каждый страх, каждую судорогу сознания. Он понял: его «Я» больше не принадлежит ему. Оно вытекает через кончики пальцев, превращаясь в черные символы. Его прошлое — родители, детство, вкус яблок — все это превращалось в описание. Если он не опишет свое воспоминание, оно исчезало навсегда.

​— Я не схожу с ума, — говорил он, обращаясь к стене. — Я просто становлюсь историей.

Элиас помнил каждое «прощай» так, будто это было клеймо, выжженное на сетчатке глаза. Психиатры называют это гипермнезией — болезненной способностью помнить всё до мельчайших деталей. Но для Элиаса это было проклятием.

​Первой была Анна. Она ушла тихо, оставив на кухонном столе записку: «Ты слишком правильный, Элиас. Жизнь с тобой — это чтение словаря». В тот день он впервые заметил, что мир вокруг него начал терять насыщенность. Цвета поблекли, оставив только черный, белый и серый.

​Потом была Марта. С ней он пытался быть «неправильным», хаотичным, живым. Но Марта разбила его сердце иначе — она просто забыла о его существовании, еще находясь в одной комнате с ним. Она смотрела сквозь него, как смотрят на прозрачное стекло. Когда она ушла к другому, Элиас обнаружил, что его отражение в зеркале стало чуть менее четким по краям.

​Он понял страшную вещь: каждый раз, когда его сердце разбивали, он терял часть своей материи.