Эхо забытой клятвы

Запах чабреца, тревоги и московских денег

Вечер опускался на горы, окрашивая вершины в багровые и лиловые тона. В нашем саду, где ещё недавно цвели дикие маки, теперь витал густой, пряный аромат чабреца, смешиваясь с запахом дыма из очага. Я стояла у окна, наблюдая, как последние лучи солнца скользят по старым камням нашего дома, и чувствовала, как вместе с сумерками на меня накатывает какая-то необъяснимая тревога.

В доме было тихо, лишь потрескивали дрова в очаге. Я уже почти закончила готовить ужин для нас двоих – простой, но сытный плов с бараниной, который так любил мой муж, Кадир. Он должен был вот-вот вернуться с пастбища. В соседней комнате, за тонкой стеной, тихо кашлял наш маленький Аслан. Его лихорадило уже третий день, и каждая его хриплый вздох отдавался болью в моём сердце.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался порыв свежего горного воздуха, принеся с собой запах пота, земли и чего-то ещё… чего-то нового, непривычного. Кадир. Мой муж. Вошел, высокий, широкоплечий, с загорелым лицом и глазами, в которых обычно плясали весёлые искорки, но сегодня они были серьёзны. Он снял папаху, провёл рукой по волосам и тяжело вздохнул.

— Здравствуй, жена — сказал он, и его голос звучал глуше обычного.

— И тебе здравствуй, муж мой. Ты поздно сегодня. Всё в порядке? — я подошла к нему, взяла его руку. Она была холодной, несмотря на жаркий день.

— Как наш львёнок? Всё ещё температурит?

Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах что-то, что заставило мое сердце сжаться. Это была не усталость, а скорее… озабоченность, смешанная с какой-то новой, незнакомой мне тревогой.

— Сахар, мне нужно с тобой поговорить, — начал он, отводя взгляд к огню. — Сегодня… сегодня ко мне приходили люди. Не наши. Из самой Москвы.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Люди из Москвы редко поднимались так высоко в горы без веской причины. И эти причины почти никогда не были добрыми. Их машины, их одежда, их манеры — всё это всегда несло с собой запах чужого мира, мира, который не понимал наших гор, наших законов.

— Что им было нужно, Кадир? — мой голос прозвучал тише, чем я ожидала. Я уже предчувствовала беду.

Он подошёл к столу, сел на низкий табурет и обхватил голову руками.

— Они… они хотят поговорить. О земле. О проходе через наши ущелья. О том, чтобы построить здесь… что-то большое. И… они хотят ужинать сегодня у нас. Прямо сейчас.

Я опешила. Ужинать? У нас? С этими… чужаками? С этими богачами, которые, наверное, привыкли к золотым тарелкам и слугам? И сейчас? Когда Аслан горит в лихорадке?

— Но, Кадир, у нас же… у нас только плов. И… и я не готова к гостям. Тем более к таким! Наш сын… он совсем плох. Я не могу оставить его ни на минуту! — я почувствовала, как во мне закипает возмущение, смешанное с отчаянием. Наш дом — наша крепость, и незваные гости, да ещё и с такими намерениями, были для меня оскорблением.

Муж поднял голову, и в его глазах я увидела мольбу, граничащую с паникой.

— Сахар, послушай меня. Это очень важно. Эти люди… они не просто так пришли. Они влиятельны. Очень влиятельны. У них деньги, которых мы никогда не видели. И если мы их примем хорошо, если покажем им наше гостеприимство, возможно, это поможет нам избежать… больших проблем. Они говорят о развитии, о новых дорогах, о том, что наши дети смогут учиться в лучших школах… но я чувствую, что за этим кроется что-то другое.

Он встал, подошёл ко мне и взял мои руки в свои. Его взгляд был серьёзен как никогда.

— Я знаю, что это тяжело. Я знаю, что ты устала. Я знаю про болезнь Аслана, и мое сердце тоже болит за сына. Но мне нужна твоя помощь, Сахар. Мне нужно, чтобы ты приготовила ужин. Не просто ужин, а… пир. Чтобы они увидели нашу щедрость, нашу силу, наше достоинство. Чтобы они поняли, что мы не просто дикие горцы, которых можно купить или запугать. Чтобы они почувствовали уважение, которое мы им оказываем, и, возможно, ответили тем же. Это наш шанс, жена. Наш единственный шанс показать им, что мы не игрушки в их руках.

Его слова, полные отчаяния и надежды, эхом отдавались в маленькой комнате. Я смотрела на него, на его измождённое, но решительное лицо, и понимала, что он не просит, а умоляет. Умоляет не только за себя, но и за нас всех, за наш дом, за наше будущее. За будущее сына, который сейчас лежал в соседней комнате, горячий от болезни.

— Пир? – мой голос дрогнул. — Кадир, у нас нет ничего для пира. Только то, что мы приготовили для себя. И времени нет. Они же придут сейчас!

— Я знаю, милая. Я знаю. Но я уже сказал им, что ты — лучшая хозяйка во всех горах, что твои руки творят чудеса. Я сказал, что наш дом всегда открыт для гостей, даже если они приходят без предупреждения. Я… я не мог отказать. Они были слишком настойчивы. И их глаза… в них было что-то, что заставило меня согласиться.

Он отпустил мои руки и отошёл к окну, глядя на темнеющие горы. Его плечи поникли. Я видела, как тяжело ему далось это решение, как сильно он переживал. И я понимала, что он прав. Отказать этим людям, этим "московским богачам", как он их назвал, было бы равносильно объявлению войны. А у нас не было ни сил, ни средств для такой войны.

Мой взгляд упал на очаг, где догорали угли. Плов, который я готовила с такой любовью, теперь казался мне насмешкой. Что такое плов для людей, привыкших к изысканным блюдам?

— Что же мне делать, Кадир? — прошептала я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Аслан… он же совсем один. Кто будет за ним смотреть?

— Я буду, Сахар, – быстро ответил он, поворачиваясь ко мне. – Я буду сидеть рядом с ним. Буду давать ему воду, обтирать его. Ты только… ты только приготовь. Пожалуйста. Сделай так, как умеешь только ты. Пусть они увидят, что даже в наших скромных условиях мы можем принять их по-царски.

Я закрыла глаза, пытаясь собрать мысли. Пир. Для московских богачей. С больным ребёнком за стеной. Это казалось невозможным, абсурдным. Но в то же время в глубине души, я чувствовала, что муж прав. Это был наш шанс. Шанс показать им, что мы не просто дикие горцы, а люди с достоинством, с традициями, с силой духа.