Эхо забытых сердец

ГЛАВА 1: Соль и старая бумага

Дождь в Корнуолле никогда не бывает просто метеорологическим явлением. Это не те вежливые лондонские капли, от которых можно отгородиться накрахмаленным зонтом или нырнуть в спасительное нутро такси. Здесь, на краю земли, Атлантика словно решает стереть границы между небом и сушей. Воздух превращается в густую, соленую взвесь, пропитанную запахом водорослей и древности, которая просачивается сквозь самые плотные швы плаща, оседает на ресницах и, кажется, проникает в сами мысли, делая их тяжелыми и влажными.

Мия стояла перед железными воротами «Клиффсайд-Мэнор», и её пальцы, затянутые в кожаные перчатки, едва удерживали связку тяжелых старых ключей. С тех пор как она выехала из Лондона пять часов назад, она не произнесла ни слова, и тишина внутри её маленького «Вольво» стала почти осязаемой. Она бежала. Это слово пульсировало в её висках в такт дворникам автомобиля. Она бежала от жалостливых взглядов коллег по реставрационной мастерской, от пустоты своей квартиры в Хампстеде, где на полках всё еще стояли книги, которые они должны были прочитать вдвоем, и от оглушительного тиканья часов, отсчитывающих секунды её новой, выжженной жизни.

Дом вырос из тумана внезапно, словно призрачный корабль, севший на мель на вершине утеса. Огромный, серый, сложенный из грубого камня, он казался естественным продолжением скал. «Клиффсайд-Мэнор» не видел жильцов последние двадцать лет, и природа начала забирать своё: плющ хищно обвивал водосточные трубы, а окна, затуманенные солью, смотрели на мир с той отрешенностью, которая свойственна только очень старым и очень одиноким существам.

Мия вставила ключ в замочную скважину. Металл сопротивлялся, покрытый слоем ржавчины, но после короткой борьбы замок сдался с таким громким, стонущим звуком, что он эхом разнесся по пустым холлам, словно дом издал глубокий, протяжный вздох.

— Ну, вот мы и здесь, — прошептала она. Голос прозвучал хрипло и чуждо.

Внутри поместье встретило её запахом, который Мия знала лучше любого другого: запахом Времени. Для обычного человека это была смесь пыли, сырости и застоявшегося воздуха. Но для профессионального реставратора старинных книг этот аромат был многослойным. Она чувствовала нотки разлагающейся целлюлозы, тонкий шлейф пчелиного воска, которым когда-то натирали паркет, и едва уловимую ванильную сладость старой бумаги, чьи листы медленно окислялись в тишине библиотек.

Мия прошла в центр холла. Мебель была укрыта белыми чехлами, похожими на застывших призраков прежних хозяев. Она знала историю этого дома лишь в общих чертах: поместье принадлежало семье Бомонт, последний из которых скончался в доме престарелых, не оставив прямых наследников. Адвокатская контора наняла её для оценки и возможной реставрации обширной библиотеки перед тем, как дом будет выставлен на аукцион. Работа на три месяца. Три месяца полной изоляции от мира, который стал ей враждебен.

Она поднялась на второй этаж. Шаги гулко отдавались в пустоте, и паркет под ногами поскрипывал, словно жаловался на внезапное вторжение. Её внимание привлекла небольшая комната в конце восточного крыла. Судя по свету, это был кабинет или будуар. Окно здесь выходило прямо на океан, и сквозь мутное стекло было видно, как огромные пенистые валы с грохотом разбиваются о подножие скал далеко внизу.

В углу, обласканный серым светом пасмурного дня, стоял тяжелый секретер из красного дерева. Мия подошла к нему, чувствуя странное покалывание в кончиках пальцев — интуиция реставратора никогда её не обманывала. Она сняла пыльный чехол, и перед ней предстало произведение искусства викторианской эпохи: изящные гнутые ножки, инкрустация перламутром по карнизу и крошечные ящички с латунными ручками.

Её рука невольно легла на крышку. Дерево было холодным, но удивительно гладким. Мия открыла секретер. Внутри царил идеальный порядок, нарушенный лишь тонким слоем вековой пыли. Она начала выдвигать ящички один за другим: пустые чернильницы, засохшее перо, пачка чистых бланков с гербом поместья. Но профессиональный взгляд приметил несоответствие: глубина внутреннего пространства секретера была на пять дюймов меньше его внешнего корпуса.

— Ты что-то прячешь от меня, старый друг, — пробормотала Мия.

Она знала эти механизмы. Викторианские мастера обожали секреты. Её пальцы уверенно скользнули по нижней панели правого отделения, нащупывая едва заметный выступ. Нажать, сдвинуть влево, затем резко надавить на заднюю стенку. Раздался сухой, щелкающий звук пружины, которая не работала десятилетиями, и потайная панель медленно отошла в сторону.

Там, в узком пространстве, пахнущем кедром и старой тайной, лежала стопка конвертов, перевязанная выцветшей шелковой лентой цвета ночного неба.

Мия осторожно, словно боясь, что находка рассыплется в прах, вытащила письма. Лента была завязана тугим, аккуратным узлом. Она присела на край пыльного кресла, не заботясь о том, что её дорогое пальто испачкается. Мир за окном — шторм, Корнуолл, её собственное прошлое — перестал существовать. Остались только эти конверты.

Она развязала узел. Шелк скользнул по коже, как вздох. Бумага писем была разной: плотный веленевый картон, тонкие авиапочтовые листы, почти прозрачные и хрустящие, и грубая бумага военного времени со штампами цензуры. На верхнем конверте, датированном июлем 1941 года, размашистым, каллиграфическим, но очень женственным почерком было выведено:

«Джулиану. В облака, где бы ты ни был. Не вскрывать до возвращения».

Мия почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло. «До возвращения». Судя по тому, что письма всё еще лежали здесь, в тайнике, адресат так и не вернулся, чтобы их прочесть. Или отправительница так и не решилась их отправить.

ГЛАВА 2: Танцы в тени Блица

Лондон, сентябрь 1941 года

Лондон больше не принадлежал людям. Он принадлежал теням и звукам. После захода солнца город погружался в вязкую, абсолютную темноту Блэкаута — маскировки, которая должна была спрятать многомиллионный улей от зорких глаз «Люфтваффе». Окна заклеивались крест-накрест бумажными лентами, тяжелые бархатные шторы задергивались так плотно, что ни один лучик света не смел просочиться наружу. Фонари молчали, и только тусклые, закрашенные синим фары редких автомобилей шарили по разбитому асфальту, словно слепые щупальца глубоководных рыб.

Эвелин шла по Пикадилли, прижимая к груди футляр со скрипкой. В этой темноте футляр казался ей единственным якорем, удерживающим её в реальности. Она знала этот маршрут наизусть: тридцать два шага до поворота, затем нащупать облупившуюся кирпичную кладку аптеки, миновать запах сырости из переулка и выйти к тяжелой железной двери с надписью «Укрытие №14». Но сегодня она шла не в убежище. Она шла в «Скорлупу» — крошечный подвальный клуб, где по вечерам собирались те, кто предпочитал встречать смерть с бокалом теплого джина и под звуки джаза, а не в удушливой пыли станций метро.

Воздух пах гарью — застарелым, въедливым запахом сожженного кирпича и текстиля, который стал парфюмом Лондона этой осени. Где-то на горизонте уже начали шарить по небу белые спицы прожекторов, выискивая в облаках серебристые брюха бомбардировщиков.

— Тише, моя девочка, — прошептала Эвелин, погладив кожаную ручку футляра. — Сегодня мы будем играть так, будто завтрашнее утро — это просто дурной слух.

Внутри «Скорлупы» было накурено так, что свет тусклых ламп казался желтым туманом. Люди сидели плотно, плечом к плечу: офицеры в помятых мундирах, девушки в платьях, перешитых из старых занавесок, и пожилые музыканты, чьи пальцы дрожали от усталости, но не от страха. Когда Эвелин вышла на небольшое возвышение, служившее сценой, в зале на мгновение стало тише.

Она достала скрипку. Инструмент, созданный мастером из Кремоны двести лет назад, казался в этой подвальной тесноте существом из другого мира. Эвелин закрыла глаза, прижала подбородник к щеке и сделала глубокий вдох. Она не видела лиц. Она чувствовала только вибрацию пола от далекого гула зениток, который уже начал нарастать где-то на окраинах Ист-Энда.

Первая нота была высокой и чистой, как ледяная игла. Она прорезала табачный дым и звон бокалов. Эвелин играла Баха, но постепенно мелодия начала меняться, впитывая в себя ритм города. Это был не классический концерт, это был плач и торжество одновременно. Она играла о небе, которое перестало быть куполом бога и стало источником огня; о письмах, которые пишутся в уме, но никогда не ложатся на бумагу; о тепле человеческой руки, которое может исчезнуть до того, как остынет чай.

Смычок летал над струнами. Эвелин чувствовала, как музыка становится её броней. Пока звучит эта нота, она жива. Пока длится этот такт, Лондон стоит.

В середине второй части она почувствовала на себе чей-то взгляд. Это не было обычное внимание слушателя. Это было тяжелое, почти осязаемое присутствие. Она приоткрыла глаза.

У самой стойки бара, прислонившись спиной к кирпичной стене, стоял мужчина. На нем была кожаная летная куртка «Ирвин» с меховым воротником, накинутая поверх офицерской формы. На плече поблескивали нашивки пилота Королевских ВВС, но что-то в его позе, в том, как он держал стакан, выдавало в нем иностранца. Американец. Один из тех добровольцев, что прилетели за океан сражаться в чужой войне еще до того, как их собственная страна решилась вступить в бой.

Его лицо было в тени, виднелись только резко очерченные скулы и глаза — светлые, почти прозрачные, в которых отражались блики ламп. Он не аплодировал, не разговаривал. Он просто смотрел на неё, и Эвелин на секунду сбилась с ритма, пораженная тем, как много тишины было в этом человеке посреди грохочущего мира.

Когда она закончила, зал взорвался аплодисментами, которые быстро сменились тревожным гулом — сирены на улице завыли в полную силу, объявляя начало настоящего налета.

— Мисс, это было… — голос раздался совсем рядом, когда она убирала скрипку в футляр.

Она обернулась. Пилот стоял в двух шагах. Вблизи он казался еще выше, от него пахло кожей, крепким табаком и каким-то холодным ветром, который бывает только на большой высоте.

— Это было похоже на то, как если бы кто-то решил превратить солнечный свет в звук, — закончил он. Голос у него был низкий, с мягким акцентом южных штатов. — Меня зовут Джулиан. Джулиан Бомонт.

Эвелин почувствовала, как её щеки обдало жаром, что было странно для женщины, которая привыкла к вниманию публики.

— Эвелин. Эвелин Вэнс, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы американец, лейтенант Бомонт?

— Просто Джулиан. И да, я из Вирджинии. Хотя иногда мне кажется, что я из облаков. Там в последнее время я провожу больше времени, чем на земле.

В этот момент где-то совсем близко грохнуло. Потолок «Скорлупы» содрогнулся, и на плечи Джулиана посыпалась мелкая известка. Люди в зале невольно пригнулись, но он даже не шелохнулся. Он продолжал смотреть на Эвелин, и в его глазах не было паники. Было лишь странное, почти научное любопытство к жизни.

— Страшно? — спросил он, кивнув на потолок.

— Скрипка боится пыли, — честно ответила Эвелин, прижимая футляр. — А я… я просто привыкла. Человек ко всему привыкает, даже к тому, что его дом может стать могилой в любой вторник.

Джулиан усмехнулся. Улыбка у него была горькой, но удивительно теплой.

— Знаете, Эвелин, там наверху всё иначе. Когда летишь сквозь облака, и луна подсвечивает их снизу, война кажется чем-то мелким. Как будто мы — просто злые дети, которые ломают игрушки в песочнице. Но ваша музыка… она напомнила мне, зачем я вообще поднимаю свою машину в воздух.