Эмир. Его одержимость

1 глава Кровь и ночь

Киваю охране клуба в знак приветствия и без проверки прохожу внутрь, минуя толпу, стоящую на входе в нетерпении. Слышу за спиной недовольное ворчание, но не оборачиваюсь. С какой стати? Этот клуб хоть и не мой, но я тут свой.

Здесь меня знают. Не по имени — по фамилии. Этого достаточно.

Прохожу сквозь сумрак зала, выхватывая знакомые лица. Кто-то кивает, кто-то отворачивается, делая вид, что не заметил, но через плечо поглядывает украдкой. Мелко. Я всё равно вижу каждого. Замечаю всё.

Усаживаюсь в отдельном зале, где обслуживают без вопросов, и залетных птиц не бывает. На столе открыто уже вино к моему приходу. Хорошо. Научились. Асхад дрессирует персонал как собак. Усмехаюсь, при этом разглядываю весёлых посетителей. Их много, ибо пятница, канун нового года. Народ расслабляется перед тем, как засесть за стол с родственниками.

Пьют, смеются, кто-то уже навеселе пытается танцевать между столами. Кто-то хлопает по плечу малознакомых людей, словно лучшие друзья. Играют спектакль «жизнь удалась». Жалкая попытка забыться.

Я же трезв, в голове порядок, поэтому пристально всех рассматриваю. Пить не хочется. Зал как на ладони. Я не отдыхаю, я фиксирую. Кто с кем проводит время. Кто на кого смотрит с каким посылом. Кто с кем в ссоре, и какая выгода из их конфликта. Ну и самое смачное, это кто с кем уйдет из клуба для приятного времяпровождения. Алкоголь расслабляет контроль и развязывает руки и языки. Нужно знать слабые места любого человека, чтобы в нужный момент надавить, прогнуть.

— Все как обычно? — возле меня замирает официант в форме. Я киваю. Мои вкусы известны, редко их меняю. Поэтому меня вновь оставляют одного.

— Кого-то высматриваешь? — за столик усаживает Асхад, расстегивая пиджак.

— Нет, просто разглядываю народ. А ты чего тут делаешь? — поворачиваю голову в сторону друга, выгибая вопросительно бровь. Асхад усмехается, склонив голову набок.

— Мне сказали, что ты пришел, вот решил узнать ты с нами или тут будешь?

— Тут.

— Всё в порядке? — мимоходом интересуется Асхад, но в его вопросе не просто праздное любопытство. Я знаю, что он действительно может обо мне беспокоиться, не показывая внешне свои чувства.

— Всё как всегда, — отвечаю коротко, и этого достаточно. Он умеет читать между строк.

Асхад кивает, оглядывает зал. Его глаза, как сканер, цепляются за детали. В этом мы похожи. Только он предпочитает действовать тонко, из-за угла, а я по ситуации. Мы с ним противоположным, но в этой противоположности очень схожи и дополняем друг друга. Он единственный человек, которому я могу сам себя доверить.

— Вон та за барной стойкой, новенькая? — кивает в сторону девушки в красном, закидывая руку на спинку дивана.

Я бросаю взгляд. Фигура что надо, взгляд цепкий. Улыбается бармену, но контролирует каждого, кто проходит мимо. Такая не просто так сюда пришла. Охотница. Абы кому не даст, да и не каждый к ней подкатит. Возбуждает охотничий интерес, но не настолько, чтобы сейчас же ринуться к ней с подкатом.

— Не люблю связываться с теми, кто потом доставит проблем, — лениво произношу.

Беру бокал с вином, разглядывая девушку в красном. Она чувствует на себе взгляд, но явно не может уловить, кто на нее смотрит. А я подобен хищнику, сидящему в кустах. Асхад усмехается, на мгновение взгляд становится холоднее.

— Ты, как всегда, всё видишь.

— Это помогает выжить, — поднимаю бокал. — Особенно нам.

Он тоже берёт свой. Стучим стеклом. Без тоста. Без слов. Они нам не нужны.

Асхад ненадолго над чем-то задумывается, его взгляд снова скользит по залу, но я вижу, что-то крутится у него в голове. Знаю этот взгляд. Он не просто пришёл узнать, буду ли с ними. Он пришёл с новостями.

— Твой дед говорил сегодня с моим дядей, — говорит он наконец. Голос ровный, но в нём слышится что-то жёсткое, будто слова прорезают воздух. — Опять поднимал вопрос о тебе.

Я чуть прищуриваюсь, отставляя бокал. Уже чую, что пахнет жаренным. Держу себя под контролем, не даю эмоциям вырваться. Мои эмоции всегда играют против меня. Когда нужно молчать, я говорю, когда нужно стоять, я бегу. И так во всем. Полумер нет.

— Что на этот раз?

Асхад пожимает плечами, будто это не его дело. Но он знает, как сильно это меня задевает и бесит. Я не люблю неопределённости. Всегда предпочитал, чтобы все говорили прямо и чётко, без завуалирования. Без этих намёков, полутонов и семейных "традиций", под которыми прячется элементарный контроль.

— Всё то же. Женитьба. Слияние. Укрепление фамилии. Всё, как по учебнику старой школы.

— И кого он там выбрал? — спрашиваю сухо.

— Дочь Касимовых. Старшая. Говорит, умная, скромная, без лишнего характера. Вполне "надёжный" вариант.

Я криво усмехаюсь. В моем воображении уже создался образ выбранный невесты. Там явно девушка воспитана в строгих правилах и традициях. Будет смотреть в рот мужу и молча исполнять его приказы. Не посмеет пикнуть и жаловаться кому-то из родни, ибо это позор. Ни страстей, ни эмоций, ни чувств… Скукота.

— Скромная и без характера. Именно то, что мне нужно, чтобы сойти с ума за два месяца.

Асхад молчит. Он понимает, что спорить с моим дедом, значит идти против всей системы. Но и промолчать, значит сдаться.

— Он не оставит эту тему, — произносит Асхад. — Для него ты — продолжение фамилии. Инструмент. Символ. Всё, кроме человека.

— Знаю, — отзываюсь резко. — Он всю жизнь так жил. Думает, я тоже буду.

Асхад кивает, но не спорит. Он умеет слушать — это его сила. В отличие от деда, который слушает только себя. Глава семьи предпочитал делать то, что выгодно ему, наплевав на чувствах его близких и их позиции.

— Я бы понял, если бы речь шла о партнёрстве, о выгоде. Но он толкает меня под венец, как будто я пешка в его старых схемах. Я не для того так долго держал себя в узде, чтобы стать мужем ради удобства.

— Это опасная позиция, Эмир, — говорит Асхад, тихо, но серьёзно. — Он не простит тебе отказ, если решит, что ты перечеркнул его планы. Он не станет давить в лоб. Он устроит так, что ты сам будешь благодарен за то, что выбрал.

2 глава Ночь и кровь

Девушка стоит у барной стойки. Мило улыбается бармену, что-то говорит, смеётся. Звук её смеха не долетает, но я уже чувствую, как он может звучать — звонко, легко, дерзко. Такой смех выбивает землю из-под ног.

Мой взгляд цепляется за неё снова и снова. Сначала мельком. Потом дольше. А потом я перестаю делать вид, будто не смотрю. Уже не вижу смысла в этой игре.

Разглядываю.

Платье сидит на ней, как влитое, подчёркивает тонкую талию, мягкую линию бёдер. Всё как надо и ничего лишнего. Длинные тёмные волосы свободно спадают по плечам. Хочется подойти, запустить в них руку, накрутить прядь на палец, на кулак. Потянуть вниз, чтобы она запрокинула голову и посмотрела прямо в глаза. Без маски. Без фальши.

Хочу услышать, как она произносит моё имя в момент наслаждения подо мной. Вдруг в груди, будто что-то дёргается. Потому что она оборачивается. И на мгновение, на одно, проклятое мгновение, наши взгляды встречаются.

Я поднимаю бокал, салютую ей — открыто, без намёков. Прямо. Приглашаю. Она видит. Конечно, видит. Иронично выгибает темную бровь. Отрицательно качает головой, даже не удостоив меня полуулыбкой. Забирает два бокала с барной стойки и, не спеша, походкой от бедра дефилирует мимо моего столика. Как будто меня тут вовсе нет. Ни взгляда. Ни полувздоха.

Наглая. Холодная. Чертова королева.

Я усмехаюсь, почти одобрительно. Алкоголь обжигает горло, когда залпом допиваю вино. Сердце бьётся быстрее. В груди разливается горячее чувство, оно жгучее, необъяснимое. Охотник внутри меня просыпается окончательно.

Мне до дрожи хочется эту малышку поймать. Остановить. Загнать в угол. Поймать её взгляд, услышать, как голос срывается на дыхание. Приручить или сломать.

Я встаю. Медленно. Не спеша. Одергиваю на себе пиджак, механически пальцами приглаживаю лацкан, на автомате. Голова пульсирует от желания догнать её. Хочу знать, кто она. Хочу видеть, как она реагирует на мою близость. И согласится провести со мной вечер со всеми вытекающими обстоятельствами.

Шаг за шагом направляюсь к выходу, куда скрылась незнакомка. Но на полпути резко сбавляю шаг, она уже исчезла. Будто растворилась. И в этот момент, лоб в лоб сталкиваюсь с Тагиром. Почти в прямом смысле. Мы останавливаемся, как два барана на узкой горной тропе. Ни один не делает шаг в сторону. Ни один не моргает. С одной стороны — обрыв. С другой — скала. И кому-то всё равно придётся попятиться.

Я медленно выпрямляю плечи, смотрю на него сверху вниз. Он чуть ниже, но стоит, будто это его территория. Будто мне тут не место. Тагир всегда хочет взять надо мной вверх, каждый раз, когда мы с ним пересекаемся, будь то словесная перепалка или какое-то событие.

— Тесно стало? — бросаю холодно, не отводя взгляда.

— Ты куда-то спешишь? — в его голосе уже яд. — Или решил, что можно вот так, мимо меня,пройти, как будто ты тут король?

— Разве я не он? — усмехаюсь, чувствуя, как внутри медленно начинает закипать кровь.

Он делает шаг ближе. Плечи напрягаются. Мы стоим почти вплотную. Хватит искры, чтобы мы не на шутку завелись и пустились в выяснение отношений с кулаками. Выяснить кто крут словами слишком интеллигентно, такие как Атаев слов не понимают. Им кулаки ближе.

— Думаешь, ты всё ещё неприкасаемый? Думаешь, имя твоего деда будет тебя вечно спасать?

— А ты до сих пор думаешь, что у тебя есть право вообще рот открывать в мою сторону? — голос становится ниже, жестче. — Не забывай, Тагир, ты тот, кто давно потерял лицо.

Он улыбается. Но глаза остаются мертвыми. И в этот момент всё происходит слишком быстро. Тот миг, когда либо ты, либо тебя. Я замечаю движение слишком поздно. Атаев выкидывает руку вперед, крепко что-то сжимая. Не успеваю четко среагировать. Дергается в мою сторону, и я ощущаю, как обжигающая боль жжет бочину. Вскидываю на Тагира ошалевшие глаза, прижимая руку к боку. Атаев широко и довольно улыбается, будто турнир выиграл.

Сука.

Я отшатываюсь на шаг, но не падаю. Не успевает он замахнуться второй раз, перехватываю его руку, разворачиваю, со всей силой ударяю локтем в висок. Он шатается, рычит, как зверь, но не отпускает нож. Тогда я бью ещё раз, ребром ладони по запястью, и нож вылетает из его рук, звонко падая на плитку.

Прикусив губу от боли, медленно наклоняюсь за ножом. Вокруг тишина, будто весь зал замер. Ни крика, ни движения, только чужие взгляды, прикованные к нам. Тагир бросается вперёд. Я резко выпрямляюсь и с коротким, отточенным движением царапаю лезвием его щеку. Не глубоко, но достаточно, чтобы пошла кровь. Он замирает. Прижимает ладонь к лицу. Глаза расширяются, в них недоверие, злость и растерянность.

— Это за попытку, — шепчу ему в лицо, дыша тяжело. — В следующий раз — перережу глотку.

Он отступает на шаг, сжимая щеку, с ненавистью смотрит. Я, слегка пошатываясь, с ножом в руке иду на выход. Меня никто не останавливает, но чувствую, как смотрят в спину. Спина горит, но внутри холодный контроль. Я не позволю никому ставить меня на колени. Особенно таким, как он.

— Мы не закончили, Эмир, — сквозь зубы рычит Тагир у меня за спиной.

Я ощущаю опасность, как зверь, кожей, спиной, затылком. Резко разворачиваюсь, и рука сама делает то, о чём разум ещё не успел подумать. Лезвие мягко входит в тело. Без звука. Без сопротивления.

Тагир застывает. Глаза в упор, темные, знакомые, а теперь теряющие фокус. Он дёргается, пытается шагнуть назад, но я удерживаю его за плечо, не позволяя упасть.

— Не выдергивай нож, — говорю почти ласково, склонившись к самому уху. — Иначе тебе придёт конец.

Он моргает, тяжело дышит, будто осознавая, как быстро теряет почву под ногами. Я стою спокойно. Без паники. Смотрю, как поверженный враг медленно оседает к моим ногам.

Тагир выглядит неважно. Руки его слабо сжимаются рукоятку ножа, как будто он всё ещё пытается вытащить его вопреки моим словам. Но сил уже нет. Лицо становится серым, взгляд пустым. Я смотрю на него сверху вниз, слыша собственное дыхание. Тишина в зале отдается в ушах. И тут позади меня раздается грохот, как взрыв. Я оборачиваюсь, двери резко распахиваются, и вбегает охрана клуба.

3 глава Последствия

Звонкая пощёчина отдается глухим звоном в ушах. Я сжимаю зубы, не позволяя себе ни вздоха, ни слова, и опускаю глаза в пол. Злость пульсирует в висках, но я не подаю виду. Атмосфера в кабинете деда тяжелая, как перед бурей. Воздух густой от молчаливого давления. Тут сильно ощущается недовольство и разочарование.

Дед молчит. И от этого тишина пугает больше любых криков. Он не кричит и в этом его сила. Стоит напротив, спина ровная, руки сцеплены на трости. Смотрит так, будто перед ним не внук, а провал, позор, ошибка.

Я ощущаю на себе его взгляд, но не поднимаю глаз. Лучше бы уже накричал. Лучше бы разбил стакан, швырнул что-то в стену. Но он, как сталь. Тихий гнев самое страшное.

В кресле поодаль сидит Эрен. Второй брат. Прокурор. Бесстрастен, как мрамор. Лицо брата спокойное, взгляд опущен, будто его тут нет, но я чувствую, как он слушает каждое слово. Он давно научился не вмешиваться, когда дед в таком состоянии. Мы оба знаем: шаг в сторону и прилетит не только мне.

— Ты меня разочаровал, Эмир. Я могу ждать подобной выходки от младших, но никак не от тебя! Ты — лицо семьи. Без пяти минут глава. И в итоге? Весь город гудит о твоей драке с Атаевым. Противостояние, кровь, нож. Ты вообще в своем уме?

Я не отвечаю сразу. Дыхание срывается, но держусь. Хочется огрызнуться, что-то весомое сказать в свою защиту, но знаю, бесполезно оправдываться. Дед не будет слушать ничего. Ему неинтересны причины.

— Асхад всё уладил. Полиция не вмешалась. Очевидцы молчат. Видео не утекло. Люди пошумят и заткнутся, — говорю ровно, стараясь звучать спокойно.

— Идиот, — дед выплёвывает это слово с таким презрением, будто вкус во рту испортился. Он отворачивается, подходит к креслу и медленно, будто ему сто лет, опускается в него. — Думаешь, в жизни всё решается так просто? В городе помнят каждую каплю крови. Особенно, если это кровь Атаевых.

Я молчу. Потому что прав он. Но внутри меня всё кипит. Я не мог отступить. Не тогда. Не перед ним. Держу в себя в руках, по-другому и не может быть. Дед тот человек, который нас вырастил, когда родители погибли. И мы ему многому обязаны.

Смотрю на деда, он с отрешенным видом сидит и не шевелится, будто сама тяжесть происходящего придавила его плечи. Он сцепляет пальцы в замок, глядя в сторону, и долго молчит. Его дыхание неровное, но не от возраста, а от сдерживаемой ярости.

— Обязаны… — глухо повторяет он, будто услышал мои мысли. — Вы все так любите это слово. Но что толку от вашей благодарности, если каждый из вас делает всё по-своему? Ты должен был быть примером. Стеной. Щитом. А ты — спичка возле пороха.

Я всё еще стою, будто на скамье подсудимых. Жжение в боку не даёт забыть о драке. Но боль от слов деда глубже и устойчивее. Он умеет ранить так, что потом приходится несколько дней приходить в себя. Уж лучше быть изрезанным вдоль и поперек, чем морально прибитым.

— Я не сдержался, — наконец произношу. — Он сам пришёл, сам полез. Это был не выбор — это был инстинкт.

— Инстинкт? — дед резко поворачивается ко мне, в глазах огонь. — Инстинкт у зверей. А ты Канаев. Не имеешь права быть зверем. Ты не бойцовская собака, чтобы кидаться, как только перед глазами появляется раздражитель!

Не отвечаю, потому что знаю: спорить — значит усугубить. Он не услышит. Не сейчас. Этот разговор не про истину. Он про власть. Про силу. Про то, кто громче и выше. А не про то, кто прав.

Меня так и подмывает, сказать, как было. Разложить всё по полочкам. Объяснить, что я не нападал, что защищался, что Тагир первый, что не было желания прославиться или устроить шоу.

Хочется доказать свою правоту. Хочется, чтобы хоть кто-то услышал. Но даже если докажу, будет ли легче? Вряд ли. Это не из тех разговоров, после которых становится легче.

— Иди, — бросает дед глухо. — Пока не разнёс всё здесь тоже. Эрен, останься.

Я киваю, почти машинально, и выхожу из кабинета, ощущая, как каждая клетка тела хочет кричать, но заставляю себя молчать. Поднимаюсь на второй этаж, захожу к себе в комнату и срываю с себя одежду. Пуговицы разлетаются в стороны, рубашка цепляется за плечи, будто сопротивляется. Ткань липнет к телу, смешивается с потом и засохшей кровью. Хочется сбросить с себя не только одежду, а всё — этот день, этот разговор, этот взгляд деда. Всё то, что гниёт внутри.

Откидываю рубашку на пол, будто в этом есть хоть капля облегчения. Подхожу к зеркалу. На боках багровые разводы, рана еще сочится. В груди глухо стучит злость — на Тагира, на деда, на себя самого. Смотрю на повязку и тут же вспоминаю девушку в блестящем платье с иголкой в руке.

Досадливо прикусываю губу и со стоном валюсь на кровать, уставившись в потолок. Хочется выругаться. В голове — её лицо. Эти чертовы губы, полные, как будто нарочно созданы, чтобы сводить с ума. Стоит закрыть глаза, вижу изгиб талии, движения, от которых кровь стучит в висках. Тело моментально выдает реакцию, будто я пацан, впервые увидевший женщину.

Резко переворачиваюсь на здоровый бок, зарываюсь лицом в подушку, глуша сдавленный стон. От злости. От желания. От осознания, что эта малышка — запрет. Недосягаема. Мало того, что я — Канаев, а она — Атаева, так ещё и сестра Тагира.
Нужно быть идиотом. Самоубийцей. Или влюблённым. Но последний вариант я пока не принимаю.

— Спишь? — слышу голос брата.

— Нет, — приподнимаюсь на локте и смотрю на Эрена.

Он проходит в комнату с тем самым размеренным шагом, как будто у него вся вечность впереди. Подходит к стулу у стола, поворачивает его спинкой к кровати и садится, закидывая ногу на ногу.

Внешне полная невозмутимость. Лицо будто высечено из камня. Арктический холод в каждом движении. Он умеет не выдавать ни капли эмоций. И всё бы ничего, если бы я не знал его с пелёнок. У Эрена внутри бушует шторм. Он просто мастерски это прячет. Спокойствие — обманка. Он не тот, кто орёт. Он тот, кто молча ломает. И не всегда метафорично.

— Слышал, тебе не хватило пары сантиметров, чтобы оказаться на том свете, — произносит он, наконец, без улыбки.

4 глава Та, что не знала войны

Дома второй день стоит невыносимая тишина. Когда-то здесь было шумно, весело, смех раздавался из каждой комнаты. А ещё пахло едой. Настоящей, домашней, с приправами, ароматами детства и уюта. Сейчас ничего. Дом будто вымер. Или, точнее, впал в кому. Вроде дышит, но живым его не назовёшь. Когда очнётся, неизвестно.

Вздыхаю, смотрю на раскрытый чемодан. Пустой. Он как отражение моего внутреннего состояния. Надо собрать себя по кускам, сложить в нечто, способное двигаться и функционировать. У меня вечером самолёт в столицу. Послезавтра начинаются зачёты. Потом экзамены. Всё, как по накатанному сценарию, в котором нет пауз для личной трагедии.

По логике, по всем нормам человеческой совести, я должна остаться. Быть рядом, поддерживать, вбирать чужую боль и делиться своей. Но я не могу. Не хочу терять то, ради чего стиснув зубы, тащила себя через бессонные ночи, через слёзы, через усталость, которая иногда казалась вечной. Я слишком многое вложила в учёбу, чтобы перечеркнуть всё в одно касание. Особенно теперь, когда до финала осталось чуть-чуть. Всего два года.

И я будто оправдываюсь. Перед собой. Перед домом. Перед тишиной, которая, возможно, меня осудила.

Кто-то стучится. Вскидываю голову, вижу, как медленно открывается дверь, и в комнату входит Валид — старший брат. Его лицо уставшее, будто он не спал несколько ночей подряд. Я вымученно улыбаюсь, он отвечает тем же — тусклой, сдержанной улыбкой. Мы оба знаем: это не момент для радости.

Именно на его плечи легли все организационные вопросы, связанные со смертью Тагира. Второго брата.

Сразу становится трудно дышать. Мы с Тагиром не были близки — слишком разными были характерами: он задиристый, вспыльчивый, с непробиваемым самомнением. Но это не имеет значения. Он — мой брат. И его смерть оставила зияющую пустоту, к которой невозможно привыкнуть.

— Собралась? — тихо спрашивает Валид, бросая взгляд на пустой чемодан. Понимающе качает головой, садится рядом на кровать. Молча обнимает за плечи и прижимает к себе.

Я держалась из последних сил. Не хотела, чтобы кто-то видел меня сломанной, растрёпанной, с заплаканными глазами. Хотела быть сильной, как все ожидают. Но сейчас, в этом простом объятии, в этой минуте тишины что-то во мне ломается.

Слёзы сами текут. Без крика, без звука. Только плечи подрагивают от сдерживаемых рыданий. А Валид просто держит меня, крепко, будто пытается удержать от падения в бездну.

Даю себе ещё несколько секунд слабости. Позволяю себе пару вдохов в безопасности этих объятий, а потом мягко отстраняюсь. Стираю ладонями слёзы с лица. Грубо, по-военному, будто вытираю не чувства, а следы поражения. Поднимаю глаза на Валида. Он смотрит на меня внимательно, почти выжидающе.

Ему сложно. Я это вижу.

Он — глава семьи, с тех пор как папа отошел от общественных дел и бизнеса. И я почти уверена, папа сейчас требует действий. Жестких, быстрых, кровавых. Кровь за кровь. Старый кодекс, по которому жили поколения до нас.

Меня передёргивает. Даже страшно представить, что начнётся, если два сильных, упрямых клана сойдутся в открытую стычку. Это будет не просто месть. Это будет война.

И кто знает, кто из нас выйдет из неё живым.

Валид отводит взгляд. Его челюсть сжимается, пальцы сцеплены в замок, и суставы побелели от напряжения. Я впервые вижу, как он выглядит по-настоящему усталым — не физически, а внутри, на уровне души.

— Папа требует крови, — тихо говорит он. — Дяди тоже. Братья уже закипают. Все смотрят на меня. Ждут команды. Ждут, чтобы я дал клич и всё понеслось.

Он делает паузу. В этой паузе так много чего. Валид никогда не был жестоким и агрессивным. Предпочитает все конфликты решать при помощи рта, договариваться с людьми, искать компромиссы. Он ненавидит жестокость и насилие. Наверное, поэтому он самый любимый брат. Он умеет слушать, умеет гасить гнев в других. Он всегда был тем, кто держит равновесие, даже когда всё рушится.

Тагир был другим. В нём жила постоянная потребность в драке, в доминировании. Он воспринимал любую мягкость как слабость, любое несогласие как вызов. Дай ему повод, он сломает челюсть, жизнь и судьбу. Потому и погиб.

Я сжимаю зубы, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Мне его всё равно жаль. Потому что он — мой брат. И потому что в его смерти сейчас тонет вся наша семья. А вместе с ней и Валид.

— Что бы ты ни решил, — тихо говорю, едва сдерживая дрожь в голосе, — я буду на твоей стороне. Но, Валид… не позволяй им сделать из тебя того, кем ты не являешься. Не дай им сломать тебя под их ярость.

Он долго смотрит на меня. И я вижу в его глазах настоящую усталость. Не от недосыпа, не от дел. От ожиданий. От бремени.

— Я не хочу войны, — наконец говорит он. — Но, может, она уже началась. Просто мы ещё не поняли этого. Они хотят видеть во мне хищника. Лидера. Убийцу.

Я молчу. Не знаю, что сказать. Потому что он не врёт. Так и есть. В нашем мире иначе нельзя. Если кто-то обидел своего, то ответка придет от всех. А тут не просто обидели, задели гордость, тут убили.

— А я не хочу, — продолжает Валид почти шёпотом. — Не хочу, чтобы ещё чья-то мать похоронила сына. Не хочу, чтобы ты или мама жили в страхе. Но если я сейчас не сделаю шаг, они сочтут это слабостью. Меня могут не послушать в следующий раз. Начнут рваться вперёд сами, без приказа. А тогда вообще будет хаос.

Он оборачивается ко мне, в глазах боль. Тяжёлая, щемящая, невыносимая. Валид старше меня на десять лет, всегда был опорой, надежным и уравновешенным. Но сейчас он выглядит не как глава семьи, не как старший брат, а как человек, которому страшно. Беззащитно, по-настоящему страшно.

Будто бы мечтает, чтобы кто-то пришёл и сказал: «Ты больше не должен решать. Всё сделаем без тебя». Но нет. От него ждут приказа. От него ждут мести.

— Понимаешь? Я держу крышку этого котла. Но там внутри уже кипит.

— И что ты будешь делать?

Он на секунду закрывает глаза. Медленно выдыхает. Тяжело ему. И я даже не знаю, как ему помочь. Ситуацию изменить можно только молитвами и здравомыслием большинства, но кажется, что здравомыслия как раз и не хватает мужчинам.

5 глава Лететь и не обжечься

Завтра решающий зачёт. Не просто зачёт — билет в зимнюю сессию, без права на ошибку. Пятый курс не прощает слабости, особенно если ты в меде. Особенно если мечтаешь о дипломе, а не пересдаче весной.

Капли кофе на конспектах уже давно не пугают, наоборот, они как отметки выживания. На столе горка распечаток, скелет атласа анатомии, стикеры, закладки, надписи ручкой на ладони. Голова гудит, глаза вянут, но остановиться нельзя.

Я повторяю алгоритм неотложной помощи при анафилактическом шоке и механизмы действия препаратов на автопилоте. Никаких тусовок, никаких новогодних гирлянд. Есть только я, кафедра терапии и эта чёртова зачетка.

От успеха на этом зачёте зависит всё. Пропуск в экзамен. Балл в ведомости. Уважение преподавателя, у которого взгляд сканирует насквозь. И моя личная уверенность, что я справляюсь. Что я иду туда, куда нужно. Что стану врачом не на словах, а по праву.

Голова гудит, как старый трансформатор. Словно в черепе поселился маленький барабанщик и с маниакальной усидчивостью стучит палочками по вискам. Пятый час сижу над конспектами. Глаза режет, буквы плывут, каждый новый абзац, будто высасывает последние силы. Терапия, как многоголовое чудовище: выучишь одно, забываешь другое.

Кофе давно остыл, а толку ноль. Ничего не лезет. Спина затекла, в шее тянет, а пальцы ноют от подчеркивания маркером. Я ненавижу эту ночь. Ненавижу этот зачёт. Хочу всё бросить, лечь и хотя бы час просто не думать. Или, чёрт с ним, даже поплакать.

Телефон вспыхивает. Я машинально тянусь, уверенная, что это Лина снова скинула мем вместо схемы по патогенезу. Но нет. Незнакомый номер. Сообщение.

"Тебе срочно нужен глоток свежего воздуха. Предлагаю кофе. Я рядом. Без давления. Просто выберись из этой тюрьмы бумаги."

На секунду сердце сбивается с ритма. Кто это? Ошиблись номером? Или… нет. Что-то в тоне слишком узнаваемое. Почти дерзкое, но с намёком на заботу. И почему-то я улыбаюсь. Устало, скептически, но улыбаюсь.

Пальцы сами печатают:

"Имя?"

Ответ приходит с задержкой несколько секунд.

«Кемаль»

Я сразу вспоминаю черноволосого мужчину из клуба, того самого с раной и упрямым взглядом. А потом нашу неожиданную встречу в магазине, когда пальцы соприкоснулись на полке с пастой, и сердце глупо подпрыгнуло. Судьба? Не верю. Скорее совпадение. Или… он нашёл мой номер. Каким-то чудом. Специально. Зачем?

Наверное, понравилась. Или просто зацепила своей дерганой серьёзностью и попыткой быть профессионалом, даже когда всё вокруг горит. А может, это просто развлечение для него. Прогулка, кофе и лёгкий флирт, пока я здесь, в этой бесконечной гонке за пятёрками и дипломом врача.

Я злюсь на себя, потому что сердце вместо того, чтобы быть настороже, слегка дрожит от предвкушения. Глупо. Вдох — выдох. Снова смотрю на сообщение. Кофе. Прогулка. Плевать на время. Плевать на завтрашний день. Или нет?

Скользну пальцем по экрану.

"Через двадцать минут. Если ты не маньяк."

Отправляю. И только потом понимаю, что уже встаю с кровати, тянусь к зеркалу и размышляю — какую куртку надеть. Усталость немного отступает. Оправдываю свое согласие тем, что свежий воздух мне действительно не помешает.

Выбегая из дома, я внезапно останавливаюсь у лифта и задаю себе, пожалуй, самый логичный вопрос: а все ли со мной в порядке? С какого это перепугу я сорвалась навстречу незнакомому мужчине, которого видела один раз, и то при сомнительных обстоятельствах? Он мог быть кем угодно — нарциссом, ловеласом, опасным типом, или, что хуже всего, манипулятором с хорошей внешностью и харизмой.

Но что-то внутри не дает затормозить. Все будто сговорилось — ночь теплая, хоть и морозная без снега, город дышит электричеством, в животе летают мятежные бабочки. Ум говорит: сядь, остынь, выключи эмоции, а сердце не слушается. Оно выдает ритм, будто это не обычная встреча, а что-то... важное.

За пять лет в столице я встречала разных. Те, кто сразу клали на стол серьёзность. Те, кто хотел лёгкости. Те, кто красиво говорил, но не знал, что с тобой делать, когда ты замолкала. Ни один из них не вызывал внутри такого странного дрожания — не страха, нет, а какого-то... узнавания.

Я качаю головой. Это безумие. И всё же, я нажимаю на кнопку вызова лифта. Потому что хуже, чем пойти, — это остаться и потом терзать себя мыслями: а вдруг?

Оказавшись на улице, автоматически достаю телефон, проверяю мессенджеры — пусто. Ни адреса, ни намека на то, где он ждет. Злюсь. На него, на себя, на эту внезапную вспышку безрассудства. Засовываю телефон обратно в карман куртки и медленно выдыхаю, прикрывая глаза. Ладони холодеют от ветра, щеки немного щиплет. Но это даже приятно. Освежает.

Мне нужно было вырваться. Хоть на пару минут. Мозг за эти недели забит до предела — фармакология, терапия, судебка… Я уже сама себе сниться начала, читающая конспекты в ночи. И вот сейчас, стоя на пустой улице, я впервые за долгое время не думаю ни о формулировках, ни о схемах лечения. Я просто дышу.

Может, он не напишет. Может, пошутил. Или передумал. И всё это — зря. Но даже если так… Я не жалею. Потому что хоть на миг почувствовала, что живу не по расписанию.

Чувствую, как рядом пахнет кофе. Открываю глаза, поворачиваю голову на источник запаха — и встречаюсь с насмешливыми, темными глазами Кемаля. Губы сами растягиваются в ироничную улыбку. Он стоит передо мной, протягивая стаканчик.

— Не хватало кому-то вздремнуть прямо на улице, — хмыкает он. — Держи. Лавандовый раф. Почему-то кажется, что тебе именно его не хватало.

— Ты угадываешь вкусы прохожих по выражению лица? — спрашиваю с прищуром, но беру кофе. Пробую на вкус и не могу сдержать довольное мычание. Точно, то, что нужно.

Мы не говорим ни слова. Просто, будто по умолчанию, шагаем в ногу, идем вперед к скверу, расположенному неподалеку от дома. Тишина не давит, наоборот, в ней есть что-то уютное, как будто оба устали от слов и просто хотим побыть рядом с кем-то, кто не требует объяснений.

6 глава Не до мандаринов

Декабрь выдался бесснежным, слякотным и будто специально настроенным против студентов. Вместо ёлок — стопки учебников, вместо гирлянд — торчащие из волос ручки и заколки, а вместо запаха мандаринов — усталость и кофе.

Я понимаю, что мне нужно продержаться чуть-чуть, сдать пару экзаменов и зачетов и потом смогу перевести дыхание. Сейчас зачет по госпитальной терапии. Сижу в холле нашего корпуса, кручу в руках карточку с симптомами стенокардии и пытаюсь не сойти с ума от нервов.

Вокруг нервничают все. Кто-то зубрит дифференциальную диагностику между инфарктом и перикардитом. Кто-то хохочет истерично. Кто-то уже на грани слёз. Я где-то посередине между этими стадиями.

— Рания, у тебя в глазах смерть и фармакология, — садится рядом Лина. — Давай дам дексаметазон, может, оживёшь.

— Только если в вену, — фыркаю я. — И с глюкозой.

Она смеётся, я чуть-чуть тоже. Хоть так разряжаем атмосферу. Глаза опускаю на свои заметки, в груди неприятно колет. Как бы меня саму от переживаний тут не хватил инфаркт. Наглядный пример.

Когда вызывают по фамилии, ощущение будто током бьют. Захожу в кабинет, где сидит наш преподаватель — строгая, но справедливая женщина лет сорока. Она кивает, даёт мне клиническую задачу. Я читаю, и в голове начинает складываться диагноз. Кардиология. Моё. Любимое. Я дышу, будто под маской с кислородом, и начинаю отвечать.

— Пациент 58 лет, жалуется на боли за грудиной при физической нагрузке…

Ответ вылетает не сразу, местами путаюсь, но по одобрительному взгляду профессора понимаю, что мыслю правильно. Это воодушевляет. Через пятнадцать минут я выхожу. Сердце в пятках. Руки трясутся. Я сдала. Не блестяще, но уверенно. Преподаватель даже сказала: "Вижу, вы читаете не просто конспекты, а и рекомендации". Для пятого курса — это почти комплимент.

Сажусь на подоконник, достаю телефон. Режим беззвучный, чтобы никто не отвлекал, особенно во время зубрёжки и бесконечных лекций. Но сейчас палец сам тянется к экрану, потому что чувствую, есть непрочитанное сообщение. И даже знаю от кого. Имя не высвечивается, потому что в контактах он до сих пор под странным обозначением — «Кофе, ночь». Но сердце всё равно сладко сжимается.

"Если сдашь — кофе с корицей. Если не сдашь — кофе с мёдом, потому что нервы надо лечить"

Улыбаюсь. Глупо. Как школьница, которой написал тот самый мальчик с задней парты. Странно, насколько быстро он стал для меня… привычкой? Теплом? Частью дня?

С Кемалем всё происходит иначе. Не по моим правилам. Не с оглядкой, не медленно, как обычно. Всё, будто с горки. Стремительно. Сначала рана в клубе. Потом случайная встреча в магазине. Ночная прогулка. Первый поцелуй. А теперь вот такие смс, от которых внутри становится не просто тепло, а горячо.

Всё это похоже на цунами. Волна эмоций сбивает с ног, не оставляя ни времени, ни желания подумать. Я человек осторожный. Мне всегда нужно было время, чтобы разобраться, насколько мне комфортно с другим, чтобы понять, интересен ли он мне как личность.

Но Кемаль...

Он как исключение. Как нарушение всех моих внутренних правил. И это пугает. И одновременно захватывает.

"Готовь корицу" — отвечаю и закрываю глаза, позволяя себе тридцать секунд покоя и бабочек в животе. Потом вновь нужно зубрить. Впереди фарма. Потом гематология. После Новый год, если доживу.

Из университета я вываливаюсь, как выжатый лимон. Голова гудит, губы, будто все еще шепчут: «стенокардия, ишемия, нитраты короткого действия». В руке сжата зачётка, где жирной чёрной ручкой написано «зачтено». Хоть бы ветер подул и освежил. Хоть бы мандарин дали для баланса нервной системы.

Я спускаюсь по лестнице, зарываясь в шарф. Глаза автоматически выискивают такси или хоть что-то похожее на маршрутку, но вместо этого взгляд цепляется за знакомую фигуру, прислонённую к чёрному внедорожнику на парковке у выхода.

Он здесь. Кемаль.

Стоит, руки в карманах, капюшон накинут, как в фильмах — весь такой из себя таинственный, уверенный и чёртовски неуместно привлекательный для студенческого двора. Увидев меня, расправляет плечи и отрывается от капота.

— Ты как призрак, — бормочу себе под нос.

Он не слышит меня, но широко улыбается. Моя усталость испаряется за долю секунды. Готова вновь покорять вершины. Только не по учебе. Не торопясь, хотя хочется бежать, приближаюсь к машине. Кемаль неожиданно выставляет вперед указательный палец, ныряет в салон внедорожника и протягивает мне кофе. По запаху с корицей.

— Обещанный кофе. С корицей. Как у взрослых.

Берусь за стакан пальцами, которые всё ещё чуть подрагивают после напряжения. Тёплый. И ароматный. Кемаль смотрит на меня внимательно, будто хочет прочитать по глазам, как я себя чувствую.

— Ты выглядишь так, будто у тебя не зачёт, а бой с тенью.

— Почти так и было, — фыркаю. — Только тень — это фармакология и 58-летний мужчина с ишемией.

— Садись, я тебя отвезу. Хоть пять минут без этой слякоти.

— А если я не поеду?

— Тогда постою с тобой. Но выглядишь ты так, будто заслуживаешь кресло с подогревом.

Я качаю головой, но всё же сажусь в машину. Он закрывает дверь за мной и обходит на водительскую сторону. Когда он заводит мотор и включает подогрев сидений, я прикрываю глаза и тихо говорю:

— Спасибо, что приехал.

Кемаль молчит, но довольно улыбается, будто всё идёт по его плану. А может, просто радуется тому, что я вышла. Я улыбаюсь в ответ и, честно говоря, тоже рада. Приятно, когда тебя ждут. Когда приходят туда, где ты уставшая, разбитая, а не только нарядная и весёлая. Когда ведут себя по-джентльменски, как он сейчас. Ни одного лишнего движения, никакого давления, только тихое тепло рядом и молчаливая поддержка.

Хотя, если быть до конца честной... После того поцелуя у скамейки, внутри поселилась тревожная мысль. Я тогда всерьёз подумала, что Кемаль начнёт торопить события. Намекать на что-то большее, на то, к чему я пока не готова. И хоть я взрослый человек, прекрасно понимаю, как между мужчиной и женщиной всё может развиваться, но знаю и другое: торопиться нельзя.

7 глава Вкус его поцелуев

— Молодец, Атаева, продолжай в том же духе и из тебя выйдет великолепный врач, — хвалит профессор, отдавая мне зачетку.

Сказать, что я довольна, ничего не сказать, мне будто ордер выдали за старания, усилия и отвагу. Благодарно улыбаюсь и вылетаю из аудитории, начинаю пританцовывать в коридоре на зависть однокурсникам, которым еще сдавать. Лина показывает большой палец в знаке «класс» и утыкается в конспекты. Я ее не трогаю, все желаю удачи и убегаю.

Полчаса назад написала Кемалю, что захожу на сдачу, чтобы он меня ругал. Видимо хорошо ругал, потому что ответы на вопросы у меня вылетали, как из пулемета. Я ни минуты не сомневалась в правильности.

Забирая куртку из гардеробной, на ходу натягиваю ее и выскакиваю на крыльцо. Ищу глазами знакомый внедорожник, радостно подпрыгиваю, заметив его, несусь со всех ног. Кемаль выходит из машины, подхватывает меня, кружит и чмокает в губы. Возмущения застывают где-то в горле. Я сама чмокаю его в губы, обвив руками его шею.

— Я так понимаю, у нас повод сегодня устроить праздник? — опускает меня на землю, поправляет воротник куртки и до конца застегивает молнию.

От его заботы у меня тает сердце. Вообще я уже давно потекшее желе в отношении Кемаля. И его тайны меня ни черта не останавливают. Все тайное станет явное, однажды он мне расскажет о себе все-все.

— Я хочу огромную пиццу, суши и кока-колу.

— Твоё желание — закон, — с улыбкой произносит Кемаль и открывает передо мной дверь машины. Ждёт, пока я устраиваюсь, бережно прикрывает за мной.

Он неспешно обходит авто спереди и садится за руль. Сквозь стекло я замечаю на крыльце двух знакомых девчонок, пристально смотрящих на машину. Закатываю глаза. Ну всё, завтра слухов будет больше, чем пациентов в приёмном покое.

— Куда поедем? — спрашиваю, когда мы выруливаем с парковки.

— Ко мне. Не хочу в людные места, — между его бровями возникает тонкая складочка, губы поджаты.

Я не спорю. Да и зачем? Мне тоже хочется тишины и уединения. Странно, но меня нисколько не смущает, что мы едем к нему. Возможно, это безрассудно, но в Кемале нет ни капли угрозы. Он уже доказал, что не маньяк из подвала. А ещё мне чертовски интересно, как он живёт. Какие у него книги, что стоит на полках, какой запах в квартире... Мелочи, но ведь именно они могут многое рассказать о человеке.

Дом Кемаля оказывается почти рядом с моим домом. На машине ехать минут двадцать. Он живёт в новостройке — современный дом, стеклянные панели, стильный холл. В лифте Кемаль стоит рядом, но не прижимается. Уважает границы. И всё же я чувствую тепло от его плеча. Меня это греет сильнее, чем батареи в аудитории. Поднимаемся на седьмой этаж.

Он открывает дверь, и мы входим. Я снимаю ботинки, вешаю куртку, осторожно оглядываюсь. Просторная квартира. Светло, чисто, минимализм, но с мужским характером. Серо-бежевые стены, чёрная кухня-гостиная, мягкий серый диван, а на кофейном столике лежит стопка книг. Я сразу иду туда, будто по зову интуиции.

— Ты читаешь? — удивляюсь.

— А ты думала, я только катаюсь на машине и дерусь в клубах? — усмехается он.

— Ну, не по дворам, но… у меня было подозрение, что ты больше про действия, чем про мысли.

Он смеётся, идёт на кухню, открывает холодильник, достает воду. Держит в руке мобильник, наверное, заказывает пиццу и суши. Я вглядываюсь в названия книг: Харуки Мураками, Ремарк, пара книг по психологии и… медицинская энциклопедия? Поднимаю бровь.

— Это ты зачем?

— Пытался разобраться в способах зашивания резанной раны, когда ты меня спасала. Хотел блеснуть знаниями. Не вышло, да?

— Очень мило, — я улыбаюсь и сажусь на диван. Он приносит мне плед.

— Замерзла?

— Немного, — соврала я.

Мне просто хотелось почувствовать его заботу ещё раз. Кемаль где-то рядом, но при этом он словно в зоне моего комфорта. Ощущение такое, что он всегда там был. Будто тот, с кем хочется просыпаться и засыпать каждый день.

Через полчаса приезжает доставщик с заказом. Пока ждали, мы смотрели телевизор, какую-то музыкальную программу. Я лежала на груди Кемаля, он перебирал мои волосы, и все казалось таким естественным, уютным, домашним. Было ощущение, что мы уже давно вместе живем, у нас общий быт, досуг и чувства.

— Я заказывал морепродуктами, и с курицей и ананасом. Ты не говорила, какую хочешь, — Кемаль ставит на стол коробку с пиццей и подмигивает.

— Фу, ананасы, — смеюсь я, — но за попытку угодить, плюсик в карму.

Мы сидим на полу в его гостиной, на ковре, с пиццей, суши и двумя стаканами колы. В комнате горит мягкий свет от торшера, на фоне играет спокойная музыка. Я босиком, в его мягком худи, он дал его сразу, как только мы пришли, сказав, что «так будет уютнее». И правда, так уютнее.

— Ну что, будущий врач, — Кемаль откидывается назад, облокачивается на ладони. — Какие у тебя планы после универа?

Я кладу кусок пиццы обратно в коробку, облизываю пальцы, задумываюсь. Этот вопрос в последнее время как навязчивая песня, крутится в голове, но ясности нет.

— Я хочу быть хорошим врачом. Но не просто из тех, кто работает по алгоритмам и закрывает смену по расписанию. Я хочу быть той, кому пациенты доверяют. Чтобы по взгляду могла понять, где боль. Чтобы даже в самых запущенных случаях не теряла веру.

— Мечтаешь открыть свою клинику?

— Нет. Я не про бизнес. Я про людей. Хочу в больнице, где тяжело, где нужно быстро принимать решения. Возможно, даже в приёмном покое. Знаешь, как в сериалах — шум, носилки, крики, а я стою в центре, спокойная и чёткая. Я умею быть чёткой, когда надо.

Я замолкаю на секунду, делаю глоток. Улыбаюсь, замечая улыбку Кемаля. Он, в отличие от моей родни, не фыркает, не пытается навязать мнение, что частная практика лучше, чем работать в больнице. Он словно понимает, о чем я.

— А ещё… хочу когда-нибудь семью. Но позже. Когда встану на ноги. Не хочу раствориться в быте и потерять себя. Мне важно сначала найти себя как профессионала. Хочу быть женщиной, которой гордятся.

8 глава Под чужим именем

Целую Ранию в губы и с легким сожалением отпускаю. Смотрю, как она почти вприпрыжку бежит к подъезду, пару раз оглядывается, ловит мой взгляд. Она не видит, как самодовольно я улыбаюсь. Эта девушка очаровательна. Чертовски очаровательна. И рядом с ней тишина в голове. Ни шума, ни проблем, ни обязательств. Всё куда-то исчезает, когда она рядом. Становлюсь спокойным, уравновешенным, почти другим человеком. Будто наконец-то позволено просто жить, а не существовать.

Мне с ней хорошо. Легко. Настолько, что я уже знаю — всё идет к другому этапу. Мы встанем на ступень выше, перейдём из эйфории в настоящую привязанность. Я даже этого хочу. Это пугает и одновременно греет.

Но, мать его, есть один факт, который не даёт полностью провалиться в это ощущение… Она — Атаева.

И именно это, парадоксально, меня и расслабляет. Это даёт мне шанс быть собой. Потому что знаю, всё слишком сложно, чтобы быть простым. И может, именно поэтому я позволяю себе влюбляться. Или… уже влюбился.

Возвращаюсь домой, открыв дверь, замираю, увидев в прихожей не свои ботинки. Поджимаю губы, разуваюсь, стягиваю куртку и не спеша прохожу в гостиную. Эрен развалился на диване, уткнувшись в телефон. Мельком поднимает взгляд, коротко кивает и снова уходит туда, в свои дела.

— Каким ветром? — осторожно спрашиваю, проходя в зону кухни. Наливаю себе воды, чувствую, как с каждым глотком становится чуть спокойнее. Но ненадолго.

— Попутным, — отзывается лениво. — У тебя появилась девушка?

Он не смотрит на меня. Но я чувствую, контролирует всё. Словно уже знает ответ, просто проверяет, совру или нет. Эрен никогда не спрашивает просто так. Он прокурор не только по профессии. Это у него в крови.

— Да, — коротко отвечаю. — Атаева.

На мгновение наступает тишина. Она ощутимая, давящая, звенящая, как перед бурей. Эрен откладывает телефон. Медленно поворачивает голову, и в его взгляде появляется то самое — жесткое, оценивающее, холодное.

— Рания Атаева? — уточняет тихо, почти без эмоций.

Я киваю. Эрен поджимает губы, медленно выпрямляется и принимает сидячее положение. Его взгляд острый, цепкий — словно сканирует насквозь. Неприятно, давит, но я держу удар. Не отвожу глаз.

— Ты с дуба рухнул? — шипит он, будто слова режут его изнутри. — Мы дома едва удерживаем шаткий мир после того, что случилось из-за тебя, а ты… Эмир… У меня впервые нет слов, чтобы выразить, насколько ты сейчас... — он сжимает кулаки, лицо налито злостью. — Насколько ты меня бесишь!

Он резко вскакивает с дивана, проходит к окну, упирается ладонями в подоконник. Его спина напряжена, дыхание частое. Я молчу. Не потому что боюсь. А потому что не вижу смысла что-то объяснять. Я не чувствую вины. Я не обязан оправдываться за чувства. Тем более перед ним.

— Ты даже не пытаешься понять, во что нас всех втягиваешь, — произносит он тише, но голос звенит от ярости.

— Я понимаю, — спокойно отвечаю. — Лучше тебя. И, может, именно поэтому я не отказываюсь от неё. Рания для меня не просто девушка, она человек, с которым я... — делаю паузу, ловлю себя на том, что даже не хочется скрывать. — С которым я впервые за долгое время чувствую себя живым.

Эрен оборачивается. В его глазах смесь боли и разочарования. Кажется, что он готов меня придушить собственным руками. Понимаю, ему от моих чувств ни холодно и ни жарко, а вот головной боли прибавится.

— Ты с ума сошёл.

— Возможно. Но если так и есть — я рад, что именно с ней.

Он хмыкает, отворачивается к окну. А я в этот момент понимаю: даже если весь мир будет против — я не отступлю. Вражда закончится. Или с нашей свадьбой. Или с новой войной. Но я уже сделал выбор.

— Она знает, кто ты на самом деле? — Эрен спрашивает, бросает через плечо напряженный взгляд в мою сторону. Голос тихий, но в нем сквозит опасная сталь.

— Нет, — коротко отвечаю. — Я с ней под другим именем.

Он резко оборачивается. В этом движении военная выправка, жесткость, отточенная годами на посту. Глаза сверкают стальным блеском, будто он выносит приговор без суда и следствия. Челюсть сжата, скулы заходят — признак бешено клокочущего гнева, который Эрен всегда старался держать под контролем. Он прокурор до мозга костей: собранный, хладнокровный, рациональный. Но сейчас передо мной не просто человек закона — передо мной мой брат, у которого под кожей бурлит всё, что он пытается не показать.

Он шаг за шагом сокращает расстояние, словно загоняет подозреваемого в угол. В этом нет угрозы, есть власть. Неофициальная, но неоспоримая. Его пиджак чуть съехал с плеча, галстук ослаблен, но от этого он не кажется расслабленным, наоборот, как будто готов сорваться с тормозов.

— Я всегда думал, что ты умнее, — сквозь зубы бросает он. — Ты не имеешь права играть с её жизнью. Особенно с её.

Его голос ровный, но в нём слышится всё: забота, тревога, разочарование и что-то совсем не профессиональное — почти страх. Страх за меня. За неё. За то, к чему мы идём, не понимая, чем это всё закончится.

— Я защищаю её, — наконец произношу. — Потому и не говорю. Слишком рано ей знать правду.

— Нет, Эмир. Ты защищаешь себя, — Эрен делает шаг ко мне, лицо его почти вплотную к моему. — А когда правда вылезет наружу — как думаешь, кого она возненавидит первым?

Молчу, потому что сказать нечего. Любое слово сейчас, как пощечина самому себе. В первую очередь Рания возненавидит меня. Она даже слушать не станет, рубанёт с плеча, как умеет. А я не готов это потерять.

Мне безумно нравится то, что между нами. Это хрупкое, тонкое и настоящее. Очень ценно, когда на тебя смотрят, не просто влюблено, а как на что-то лучшее, чем ты есть. Рания так смотрит на меня. Наверное, даже мать в своё время не смотрела с таким трепетом. И я хочу сохранить у неё этот взгляд. Сберечь, как реликвию. Пока могу.

Эрен хмыкает, поправляет пиджак, дёргает за край галстука и, обойдя меня как помеху, уходит. У него, наверное, действительно дела поважнее, чем копаться в душевных терзаниях брата. Он свою миссию выполнил — пробудил совесть, всколыхнул сомнения. Теперь мне с этим жить.

9 глава Моя

В кафе почти пусто. Пространство тихое, как будто само утро решило не шуметь, не мешать нам. Мы садимся в уголке, подальше от чужих глаз, и я чувствую, как во мне еще пульсирует не утихшая злость. Делаем заказ, почти не глядя в меню, уже знаем вкусы друг друга. Только в напитках снова расходимся: она выбирает свой очередной эксперимент — капучино с малиной, а я, как всегда, черный кофе. Горький. Настоящий. Как то, что я сейчас чувствую внутри.

— А кто это с тобой был? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но внутри всё еще бурлит.

Официант быстро приносит заказ, расставляет чашки и тарелки, сразу ретируется прочь. Рания закатывает глаза, делает глоток и ставит чашку на блюдце с мягким стуком.

— Сосед, — отвечает просто. — Хороший парень. Не о том ты думаешь.

Я молча киваю, но взгляд всё равно цепляется за её лицо. Улыбка у неё спокойная, но я вижу, она чувствует, как во мне скребется ревность. Ее взгляд тяжелеет, становится маслянисто-теплым, и ощущаю, как по спине пробегает знакомый холодок.

— А вот мне он показался слишком довольным, — бросаю, почти шиплю. — Словно считал себя особенным. Словно знал, что может дотронуться до тебя.

— Не все вокруг сходят с ума при виде меня, — мягко парирует она. — В отличие от некоторых.

Я ухмыляюсь. Медленно, лениво, с таким выражением, которое говорит больше, чем любые слова. Уголки губ поднимаются, как будто я смакую её реплику, принимаю её как комплимент, даже если сказано было с уколом. В её голосе я слышу подтекст, и он мне нравится.

Наклоняюсь ближе, локтем упираюсь в стол, подперев подбородок рукой. Смотрю на неё снизу вверх — дерзко, как на свою собственность. В этом взгляде всё: и притяжение, и обладание, и нескрываемая гордость за то, что она сейчас сидит напротив, в этом кафе, среди всех мужчин — со мной.

— Я не изображаю пай-мальчика, — говорю прямо, глядя ей в глаза. — И никогда не буду. Если хочу — показываю это. Не вижу смысла притворяться.

Я наклоняюсь чуть ближе, и под столом моя нога касается её. Медленно, почти лениво, с внутренним жаром во взгляде я провожу ногой по ее ноге, ловлю реакцию. Она замирает, но не отодвигается. Напротив, смотрит на меня с тем взглядом, в котором нет страха. Есть вызов. И ещё что-то, от чего мне хочется рвануться через стол, поцеловать её прямо здесь дерзко и откровенно, забыв о приличиях.

— В данный момент я хочу тебя. Сейчас. Целиком.

— А в следующий момент? — шепчет она, играя краем салфетки. — Когда надоест?

Я напрягаюсь. Под кожей шевелится правда, которую не хочется говорить. Но и врать — не могу. Сейчас не тот момент, чтобы раскрывать истину. Чуть позже.

— Всё, что у нас есть… мне не надоест. — Смотрю ей в глаза. — Я не знаю, как это объяснить. Ты, как привычка, которую я не хочу бросать. Как воздух, которым я только начал по-настоящему дышать.

— А ревность — часть комплекта? — спрашивает с полуулыбкой.

— Нет. Это... побочный эффект. — Я отвожу взгляд, но на секунду. — Просто я не могу спокойно видеть, как на тебя смотрят другие. Особенно когда знаю, как ты пахнешь, как дрожишь, когда я к тебе прикасаюсь, как звенит голос, когда ты шепчешь моё имя...

Она прикусывает губу, чуть откидываясь назад. В её глазах вспышка, она зеркалит мои чувства, во взгляде тоже начинает разгораться нешуточное пламя. Она манит к себе. Зовет за собой. Притягивает сильнее, чем какие-то там магниты. И я понимаю: ещё чуть-чуть, и я сорвусь. Всё-таки сорвусь. Схвачу ее и унесу в пещеру, как дикарь, чтобы насытиться своей женщиной.

Но я держусь.

Потому что хочу, чтобы этот момент длился бесконечно, как и другие, которые возникают между нами. Хочу, чтобы она запомнила не только мой жар, но и мою выдержку. Потому что, несмотря на огонь внутри, с Ранией я хочу быть правильным. Настоящим. До конца.

— Рания… — начинаю, готовясь к серьёзному разговору, к объяснению, к признанию. Я смотрю на неё сдержанно, почти осторожно, будто боюсь спугнуть что-то хрупкое, что возникло между нами. Но она вдруг перебивает меня.

— Давай мы сделаем это! — выпаливает и смотрит в глаза с такой странной смесью — страха, решимости и той самой упрямой дерзости, от которой я схожу с ума.

У меня на мгновение пропадает дар речи. Я просто смотрю на неё. И вижу, как внутри неё всё дрожит. Её грудь вздымается чаще, пальцы крепче сжимаются в кулак, а взгляд… Боже, в этом взгляде целая буря. Сомнение, возбуждение, паника, предвкушение.

— Ты уверена? — прищурившись, осторожно спрашиваю, до конца не испытывая уверенности, что она говорит о близости на полном серьезе.

— Да. Сегодня. Сейчас.

И это сводит меня с ума. В этом нет пошлости. Это не про тело — это про доверие. Про желание быть ближе, сильнее, глубже. Она не просто хочет близости. Она готова прыгнуть в омут с головой — в меня, со мной.

Я сглатываю, сдерживая импульс схватить её прямо здесь. Потому что могу. Потому что хочу. Потому что она — это уже не просто симпатия. Это уже потребность.

Рания резко встаёт. Стул за её спиной падает с грохотом — словно рушатся границы. Несколько человек оборачиваются, официантка замирает с блокнотом в руке. Но нас это не волнует. Мир вокруг сужается до одного импульса — её. Моей Рании, у которой сейчас горят глаза, как у дикого зверька, вырвавшегося из клетки.

Она хватает меня за рукав, как будто я не взрослый мужчина, а капризный ребёнок, который вдруг стал слишком медлить. И тянет на себя — порывисто, уверенно. Она ведёт, а я позволяю ей это. Потому что впервые вижу её такой свободной, без капли сомнений, с этой голой решимостью в глазах.

На ходу хватаем куртки, не утруждаемся застёжками. Я обнимаю её за талию, притягиваю к себе и чуть замедляю шаг. Мне нужно зацепиться за этот миг. За этот огонь в её глазах. За эту сумасшедшую решимость, в которой читается и страсть, и вызов, и безрассудство. У неё дыхание сбивается, на щёках багровый румянец, губы полуоткрыты.