Эра Безумия. Лабиринт Смерти

Пролог.

Нежнее тлена в мире нет

Чем тот любви обет,

Что дан в чудесный час,

Когда огонь в душе погас.

И, шагая мимо смерти,

Люди, пыл седой умерьте!

Бренна быль величья:

Не теряйте же обличье.

Не теряйте странный век,

Что воздвиг умело человек.

Часто ли мы клянемся кому-либо? Часто ли обещаем то, что не можем на самом деле дать человеку? Думаю, не стоит отвечать на это вопрос. Мы не замечаем, как оставляем кого-то страдать в одиночестве, забыв о своих обещаниях навсегда. А почему? Стараемся оправдать себя наивными целями, величайшими попытками отыскать смысл жизни...

Что же! В поиске смысла жизни не забывайте вовремя остановиться, чтобы хотя бы на пару минут отвлечься от этого увлекательного занятия. Вы потеряетесь, если не займете себя другими мыслями. Этот поиск поглотит вас, уничтожит то, ради чего на самом деле стоит жить.

Жизнь полна мифов, загадок и тайн. Правят ими страхи. Если меня спросят, что страшнее всего на свете, я без сомнения отвечу: страшнее всего бессилие. Разве может что-либо сравниться с этим чувством, способным уничтожить человека за считанные минуты? Нет такого сердца, которое бы не прорезало острие боли при виде обреченного на смерть ребенка, на лице которого еще не потухла беспомощная улыбка. Сколько слез застывает в светлых глазах наполовину мертвого человека, сколько молитв комом застревает в горле! В те минуты, когда вам приходится столкнуться с взглядом несчастного. Непримиримое ощущение беспомощности. Вам хочется помочь этому человеку, но вы не в силах это сделать. Единственный ваш выход – поддержать его словами, но не больше.

Бессилие – враг человеческих желаний. Если бы не оно, много несчастий и бед можно было бы избежать. Слабость эту вызывает не физическая неспособность человека осуществить что-либо, а его нежелание, равнодушие. В любое время в обществе будут жить те, кто только делает вид, что старается помочь кому-то, но на самом деле он лишь занимает позицию наблюдателя. Сторонитесь таких людей, ибо они губят все, к чему прикасаются.

Безумная связь жизни и смерти завораживает и пугает. Бессмысленное танго огня и льда, белого и черного демона будет потрясать людской разум, пока последний человек не задохнется, упиваясь обманом, ради которого многие ценят существование на земле. Самая жестокая и прекрасная ложь – любовь. Все видят смысл жизни в ней, но так ли это?

Истории, которую я вам поведаю, возможно, никогда не было бы, если б не одно из самых ужасных событий, когда-либо произошедших. Если бы кто-то не затеял этот кровавый карнавал людской жестокости и безумства, невозможно вообразить себе ход дальнейших десятилетий. Этот бал Сатаны превратил судьбы тысяч людей в прах, в тайну, испепеленную огнем времени. Определенный отпечаток дьявольский праздник оставил и в жизни наших героев, о которых пойдет речь.

***

Десятки, сотни запахов смешивались в один скверный, окутанный железным шлейфом, сухой, словно аромат морского песка, прожженного ненасытным солнцем, и вечный, к каковому человек давно начал привыкать. Запах смерти. Он был везде: следы были на светлых стенах, его впитывала булыжная мостовая, его терпела улица, привыкшая к спокойствию, к резвому цокоту подкованных копыт и к осторожным шажочкам нежных дам, едва придерживавших зонты в хмурую погоду, привычную для столицы. Трепет. Боль. Страх. Именно это вселял в сердца аромат пороха, распыляемый оружием, что принадлежало людям, слепым, жестоким, оттого и несчастным.

Выстрел. Все становилось алым: небо от заката сверкало рубинами, окропляя крыши домов, дворцов и поездов, чей скорый бег не мог сравниться только со скоростью стрелки часов, дорожки на улицах обращались в багровые реки, и красные флаги почему-то мелькали меж зданий, ветер прибивал их к стенам с вишневыми брызгами. Лишь один оттенок вступал в борьбу с кровавыми тонами – свинец, которым налились тучи. Он срывался и врезался в землю, царапая пули и острые клинки, нитями разрезая стяги и разбивая осколки стекла. Небесное серебро и человеческая кровь вальсировали на опустевших через несколько часов улицах, разъедали камни и выли, заглушая крики обреченных.

Снова выстрел. Шум становился невыносимым: с каждой секундой в него вливались новые вопли и невыносимый плач детей, брошенных прямо на улицах в корытах, в повозках и в кучах обычных пропахших гнилью и сыростью тряпок. Сквозь симфонию ужаса прорывались мольбы женщины о помощи, чей голос постепенно затихал в шуме ветра и стуке раннего дождя: «Прекратите! Убийцы… Убийцы!» Еще один выстрел – тишина. Она страшнее рева сотен забытых младенцев, изголодавшихся по материнскому молоку. Ее прерывали осторожные шажочки одетой в тоненькое промокшее белое платье девочки лет семи, чьи светленькие волосики были осторожно перевязаны розовыми ленточками. Звенел в ушах шорох серой шерстки плюшевого медведя, зажатого в крошечных ручонках, которые жестоко бил февральский холод.

Красивый темноволосый мужчина, наблюдавший за всем со стороны, словно его не было в этом проклятом городе, на улице, залитой кровью, словно невидимый туман скрывал его от взоров других людей, голодных и озверевших, подошел к девочке. Он осторожно опустился перед ней на колени, чтобы лучше рассмотреть ее личико и белым платком, до этого момента спрятанным в кармане пиджака, стереть грязь со свежей царапины на тощей щечке. Свободной рукой он коснулся ее плечика и, нащупав выпиравшие косточки, вздохнул. Ребенок, милый и невинный, заслуживавший лучшей жизни, стоял перед ним и дрожал от холода. Мольба в голубых глазках – слишком жестокий удар даже для хладнокровного мерзавца.

Глава 1. Мелодия из прошлого

История, в достоверность которой несложно поверить из-за устройства мира нашего, произошла в одном из самых уединенных и загадочных мест на свете. Живописный уголок, где бархатные холмы отчаянно тянутся к свинцовому небу, обнимая его взлетающей ввысь стаей ворон, подобных черным глазницам мертвеца. Очаровательный край, где обрывы плавно переходят в острые серые скалы. Море шумит, кипит и бросается на угловатые каменные глыбы изумрудными волнами, чья белоснежная кровь разлетается в стороны, оставляя темные пятна на серебристом песке. Там время стихает, всматриваясь в опустевшую даль, разглядывая линию горизонта. Пушистый лес простирается на сотни миль и тоже мечтает коснуться морской глади. Небо вскрикивает, рычит и рыдает. Оно оплакивает участь зеленого массива, навеки разлученного с темно-синей бездной, покрытой седым туманом. Дождь. Он становится свидетелем этой сцены. Его холодные капли касаются гладких листьев, скатываются и стремительно падают вниз, врезаясь в поверхность вечно теплого моря.

1931 год.

Майские слезы сливались воедино, образуя тонкую седую пелену, будто желающую скрыть что-то от человеческих глаз. Свирепые раскаты грома заглушали крики птиц, вьющих гнезда. Его рев, казалось, разносился на сотни миль, цепляя эхом побережье, лес, городок и старый перрон. Серый огонь пасмурного дня прожигал пассажиров через стекла прибывающего поезда, вселял в сердца нежную тоску и дарящий блаженство покой. Каждый вагон был опален злобой, слабостью и обреченностью, вырывавшимися вместе с пустыми вздохами. Алчность и бедность сплелись и окутали поезд. Скверное шушуканье, недовольные наглые возгласы пропитывали воздух, оскверняли его. В вагонах сидели отнюдь не люди. Нет. Их нельзя было назвать таковыми. Серые пиджаки и простенькие платья, отравленные изнутри дурным запахом дешевого табака.

В одном из совершенно одинаковых купе, среди этих обезличенных кукол скромненько сидел молодой вполне неприметный доктор лет двадцати пяти. В руках он вертел старые карманные часы, то и дело, поглядывая, который час. Темные, коротко остриженные волосы были причесаны по многолетней привычке на правую сторону. Иногда, забывая на пару мгновений о часах, молодой человек поправлял их, затем подтягивал темно-синий галстук и вновь возвращался к старому механизму. Светло-голубые, рано потухшие глаза скользили по длинной потертой серебряной цепочке. Стоило доктору только вспомнить, от кого достались ему эти часы, как еще не утратившие розовый оттенок губы плотно сжимались, а к горлу подкатывал сухой ком. Это была пытка. Каждый день, каждая секунда из детства были каплей яда в его голове. Вскоре поезд резко остановился, и молодой человек выглянул в окно, пустым взглядом осматривая перрон. Столько лет прошло, а все осталось прежним!

Взяв лишь два небольших чемоданчика, он вышел из поезда, ожидая, что его кто-нибудь встретит. Минуту ждал, две, три – никого. Доктор отошел подальше от платформы, сел на лавочку, закинув ногу на ногу. Из вагона выходили люди разного возраста: молодые и старые. Мужчины и женщины. Только вот на всех наложила отпечаток эпоха. Покорные, как маленькие дети, моде все они были одинаково невзрачно одеты, без вкуса, без чувства самоуважения. В лицах их ярче всех звезд сверкал оскал высокомерия. Не люди. Просто марионетки в руках времени, пустые ненужные игрушки, возомнившие себя кукловодами. Неизлечимо больные! Именно таких следовало отправлять в сумасшедшие дома, подальше от тех, кого они яростно стараются уподобить себе. Они уничтожали все человеческое в людях, совсем непохожих на них. Чтобы воплотить эту коварную задумку, бесчувственные монстры тянулись к власти всеми доступными им методами. Безумие для них – слово слишком изящное, поэтому сложно охарактеризовать одним точным термином их диагноз. Если уважаемый читатель позволит мне подобрать наиболее подходящее для них слово, то, скорее всего, им окажется "глупость". Когда взрослый человек берет в руку яблоко, ребенок повторяет за ним, не осознавая, зачем ему оно. Он просто видит и делает то, что ему показывают. Это детская манера, свойственная и некоторым крайне сообразительным животным. Как же мерзко и, в определенной степени, забавно наблюдать подобное поведение со стороны взрослого человека, который в погоне за модой готов изменить себя до неузнаваемости, обвешав одеждами, что не подходят ему. Подражание – результат необдуманного решения, принятого третьим лицом.

Вскоре эти люди начали расходиться, кто поодиночке, а кто со встречающими родственниками, мнимыми друзьями. Доктор остался почти один на промокшем от природной скорби перроне. Он краем глаз заметил молодую белокурую женщину в темно-зеленом платье со шляпкой похожего оттенка на голове. Незнакомка прошлась вдоль перрона, осматривая поезд, пустые скамейки и нашего героя. Она чему-то улыбнулась, остановив свой пустой взгляд на нем. Постояла так пару минут и отошла подальше. Прижалась спиной к высокой бежевой колонне и вздохнула. Время, словно мелодия из старой шкатулки, не могло остановиться, замереть, позволить вслушаться в барабанную дробь небесных капель, бьющихся с глухим звоном о холодное железо. Дождь постепенно заканчивался, оставляя после себя прорезающий легкие нежной прохладой запах мокрого асфальта. Шум отправляющегося поезда ударил в уши, вернул к реальности. Дамочки больше не было. Пара мгновений – послышались крики собравшихся на перроне зевак, их премерзкий шепот. Поезд остановился. Доктор поднялся с лавочки и сделал несколько неуверенных шагов в сторону толпы. Из-за угла вышел старый полицейский. Похоже, он его уже когда-то видел в этом городе.

– Бросилась! Бросилась под поезд! – выкрикнул кто-то в толпе.

Ветер, принесший с собой частицу соленого дыхания моря, свистом заглушил остальные фразы, мелькавшие в толпе. Серебро, усыпавшее парапет, крышу поезда и бетонный пол вспыхивало пламенем из сотен бриллиантов в тусклом свете вечерних фонарей, а затем постепенно гасло, стоило только кому-либо пройти мимо. Дыхание мая впивалось в лицо, скользило ниже, забираясь под тонкую ткань бежевой рубашки. Даже тепло темно-синего нового костюма не могло укрыть доктора от вредности весенней погоды. Люди постепенно расходились, позволяя унести тело подальше от их любопытных взглядов. Он не хотел этого видеть, не желал. Довольно. Лишь одна мысль о виде крови приводила его в состояние, крайне близкое к панике. Он же не хирург, следовательно, может позволить себе такой недуг. Так ему казалось. О, это ужасное слово! Оно рушит надежды, превращая их в бред сумасшедшего. Его достаточно произнести лишь пару раз, чтобы возненавидеть созвучие этих звуков. Казалось... казалось... А было ли так на самом деле? Хрупкая наивная вера человека в то, что он может что-то выбирать сам, отказываться от выполнения своих обязанностей, наверное, никогда не оставит нас. Пока на земле будет жить хоть один представитель рода людского, эта терзающая разум мысль не исчезнет.

Глава 2. Вечный омут

Грустная впитавшая дождь река. Тишина лилась с белого неба вместе с первыми золотыми лучами. И как-то легко становилось на душе. Даже пения соловья не было слышно. Ветер аккуратно играл с зелеными листьями, вновь наполнившимися хрупким дыханием жизни, ласкал их. Сквозь хрустальные цветы на невысоком холме виднелся воздвигнутый из бежевого камня храм. Он возвышался над широкими садами с редкими лечебными травами, чей пряный аромат сливался с влажным чистым воздухом.

Аккуратно постриженные кусты обступали выложенные из гладкого камня дорожки. Казалось, симметричные узоры точно повторяли яркие витражи.

Алыми цветами окруженный мостик за пять веков не стоптали ноги человека. Не превратили в прах его и упрямые колеса телег, дорогих экипажей и машин, звонкие подковы лошадей. Ничто не сотрет его! Каждое утро в течение несколько десятилетий на темный парапет садился осанистый ворон. Он всматривался в свое отражение в светло-голубой реке. Расхаживал из стороны в сторону, замирал на несколько минут, изучая высокую колокольню. Ворон ждал первый величественный звон. Затем вновь смотрел в свое зеркало. Глухое карканье разносилось по окрестностям, касалось пушистого леса, источавшего запах хвои и дубовой коры. Гулкое эхо касалось и соседней обители...

Ледяное сверкание солнца вкрадывались в окна психиатрической лечебницы, расположенной в низине, на расстоянии полумили от храма. Начинался новый день. Новые крики. Новые безумства. Белые стены были окружены высокими деревьями. На пороге возле резных высоких дверей застыл в ожидании главврач. Мужчина пятидесяти трех лет. Высокий полноватый он долгие годы не мог избавиться от привычки сутулиться. Старый белый халат висел на нем, служил явным напоминанием о том времени, когда он, поддаваясь соблазну, пользовался всем известной привычкой многих чиновников, дабы украсить домашний стол различными вкусностями. Ныне важность его помощи поблекла: сумасшедший дом был полон. Казалось, его обитатели являли основу населения забытого богом города, такого же безумного.

В туманной дали показался черный автомобиль Виргилова. Главврач встрепенулся. Его скуластое лицо озарилось тем самым оттенком восхищения, каковое испытывает человек, застрявший в лабиринте ожиданий. В темных лишенных всякой искры человечности глазах отразились темные облака, что бликами сверкали на лакированном капоте. Машина остановилась возле одной из окутанных тленом клумб. Главврач, подобно восторженному щенку, кинулся к вышедшему навстречу ему Аркадию Ивановичу. Каждое движение адвоката было сдержанным, каждый шаг был скован расчетливостью. Лишь крепко зажатый в ладони серебряный набалдашник ощущал внутреннюю тревогу мужчины. Темно-коричневая с медовыми оттенками трость постукивала по гладким камням дорожки. За его стройной высокой фигурой, облаченной в матово-черный костюм, словно тень, возник Михаил.

Взгляд молодого специалиста, будто по наваждению, пал на высокую башню психиатрической больницы. Возле овального окна он заметил очаровательную молоденькую девушку. Она, прислонившись к стене, внимательно изучала двор и прибывших гостей. Особо ее внимание притягивал Виргилов. Доктор смотрел на красавицу и не мог налюбоваться: бледненькое личико сверкало неясной нежностью, обрамляющие его длинные темные волосы были заплетены в пышную косу. Ее пухленькие алые губы едва цепляла тень улыбки. Аккуратные брови замерли в каком-то жалостливом положении. Лишь в глубине светлых фиалковых глаз сияла искра, которую невозможно было подделать. Радость. Что-то вселяло в нее это прекрасное чувство, каковому не место в обители безумцев. Она была слишком хорошенькой, чтобы находиться здесь. Очевидно, недавно, может быть, год или два назад, распрощавшись с тем периодом, когда юность становится жертвой мужской похоти, девушка не рассталась с детским любопытством.

– Право, Аркадий Иванович, я ждал вас еще вчера! – низкий, с хрипотцой голос главврача отвлек доктора. – Михаил? Очень рад познакомиться с вами. Меня зовут Энтони Бекер!

– Я тоже, мистер Бекер, рад знакомству...

Молодой человек с неохотой перевел сонный взгляд на него. Не стоило этого делать. Не стоило. Он пожал руку будущему начальнику, упуская из виду адвоката. Одно мгновение! Михаил посмотрел в сторону автомобиля – дяди там уже не было. Он всегда исчезал также незаметно, как и появлялся. Странная привычка. Слишком странная. Доктор вновь взглянул на башню. Красавица все стояла у окна, изучала его. Теперь ее уста накрывала снисходительная улыбка. Невинная насмешка над ним. Какой дерзкий, прекрасный вызов!

Заинтересованность в этой игре заметил Бекер. Сотни мурашек пронеслись по спине. Впервые легкий порыв воздуха показался ледяным душем. Шок. Нельзя было позволять молодому человеку видеть эту затворницу. Бледность накрыла его лицо.

– Позвольте показать вам больницу? – главврач схватил его за руку и потащил к дверям. – Вы сразу решили, что будите заниматься психиатрией? Или же вас потом что-то привлекло в этой отрасли?

– Сразу, сразу! – не в силах отвлечься от мыслей о той девушке доктор лишь повторял за собеседником.

– А... скажите, почему вы решили проходить практику именно в нашей больнице? Это было решением вашего отца или...

– Моего отца? – Михаил перебил Бекера, резко отстранившись от него.

Короткая пауза постепенно переросла в надменное молчание. Доктор окинул взглядом холл и два выходивших из него темных коридора, расположенные напротив друг друга. Правый казался длиннее, возможно, в нем и пациентов содержалось больше. Стоило Михаилу только вглядеться в причудливые тени деревьев, растущих возле окон, как по всей больнице жутким воем затравленных волков разнеслись крики сумасшедших. Их голоса сливались в один ком звуков, где невозможно было уловить хотя бы одно слово. Крик. Протяжный, словно стон раненного солдата. Хриплый и глухой, будто шорох некогда модных пышных юбок молоденькой жены в момент, когда ночью супруг нетерпеливо расправляется с ее платьем. Странные, несвязанные между собой слова мгновенно сцеплялись и образовывали неясные то ли вопросительные, то ли восклицательные предложения. Все превращалось в запутанный клубок ниток, сотканный из голосов. Понятно было лишь одно: эти люди чего-то хотели. Молили. Надеялись…

Глава 3. Аромат ночи и блеск утра

Постепенно ночь вкрадывалась в город. Вместе с ее мрачными тенями выступила впитавшая отблеск рубиновых цветов луна. Ее кровавый свет косо падал на постель Виргилова. Вместе со сверканием царицы ночи в комнату через наполовину открытое окно пробирался удивительно теплый ветер. Он приносил с собой пьянящие ароматы, вдохнув которые, невозможно было сдержать упоенного тихого смеха. Нотки свежей травы, росшей на склоне возле дома, смешивались с благоуханием диких роз. Нежность каждого лепестка касалась темных стен комнаты, разбивалась о гладкую поверхность и, рассыпавшись на сотни осколков мягкого запаха, исчезала, словно сладкий детский сон. Она меркла в сравнении с другими ароматами, навечно завладевшими комнатой адвоката.

Шоколад. Его запах за несколько десятилетий впитала спальня. Его сладко-горьковатый шлейф тянулся по полу из красного дерева. Он пробирался сквозь крошечные, незаметные для человеческого глаза, трещины в каждой доске. Там запах замирал и с каждым новым дождливым днем воскресал. Он впитался не только в ладони мужчины. Он стал частью этого дома.

Книги. Три стеллажа, занявшие место в комнате напротив огромной кровати, дарили комнате частицы своей души. Строка старой или новой книги вырывалась из тесного переплета и растворялась в воздухе. Их запах – терпкие нотки мертвого белоснежного дерева. Они бросались за дверь и метались по длинному темному коридору. Шелест каждой страницы запомнила спальня. Бумага источала свой пленительный аромат. Кружила голову.

Пудра. Сложенная в небольшом комоде возле кровати, она ждала легкого порыва воздуха, чтобы бежевой пылью разлететься по комнате. Ее покупали не для пользования, а для получения сухого запаха, мучительно медленно проникающего в легкие и вызывающего трепет во всем теле. Эта шероховатость, с которой аромат пудры касался носа. Этот возбуждающий оттенок, что можно встретить еще только в прожженном солнцем песке. Ощущение, как крошечные золотистые частицы рассыпаются между пальцев и немного режут кожу. Зависимость. Безумное желание вновь и вновь вдыхать эти сладкие, лишенные всякой наскучившей цветочной свежести, ноты, подобные пыли с побережья, – вот дар пудры.

Дождь. Он почти каждый день и ночь вторгался в комнату. Прохладная влага разбавляла иные запахи, сливалась с ними, как краски в палитре художника. Ее светлые холодные тона вступали в схватку с матовыми оттенками золота, с молочно-кофейными цветами. Свежесть терзала шершавую сладость. Сверкающие капли лизали широкий подоконник и шелковые шторы, бились о пол.

В кресле возле окна сидел Виргилов. Его изящные руки едва сжимали переплет новой книги. Внимательный холодный взгляд скользил по строчкам, не смея замереть на каком-либо слове. Никак не получалось сосредоточиться. В мысли то и дело врывался один хрупкий образ, сотканный из десятков воспоминаний. Лишь от этого ничто не могло отвлечь: ни ветер, забирающийся под расстегнутую белую рубашку и скатывающийся до темных брюк, ни напоминание старинных часов с маятником о том, что стрелки стремительно рвались вперед. Ничто. Только нежное личико постоянно мелькало перед глазами, только ласковые игривые движения юных пальчиков, что так запомнило тело. Мелодичный смех до сих пор звенел в ушах. Нужно было скрыться от этого чудесного призрачного воспоминания. Но хотел ли Аркадий Иванович это? Нет. Иначе бы он не питал свой разум каждый день новыми встречами с ангельским созданием. Тогда, какой смысл пытаться забыть, отвлечься?

Ухмылка. Резко закинул ногу на ногу. Не было особого желания читать книгу. Томный вздох разрывал грудь мужчины. Он, возвращая книгу на полку, думал лишь о том, как не позволить Михаилу узнать, в какую игру он ввязался. Подбитые сонливостью шаги строгим ритмом разносились по комнате. Тишину резал каждый вздох адвоката, его каждое движение. Даже тихий шорох быстро снятой и брошенной на подлокотник кресла рубашки звучал отчетливее барабанной дроби.

Резкая, подобная мелкому удару тока, боль надавила на затылок. Поверхностный сон. Ветер, бьющийся о гладкую поверхность окна. Неудобная подушка. Сколько еще отговорок он мог найти, будучи не в силах признать самый жестокий факт – ему было необходимо ее присутствие. Манящий аромат длинных густых волос. Пьянящий металлический привкус ее крови на губах. Воспоминания порождали самые развратные желания. Вслед за ними, соответственно, кусалась бессонница.

Аркадий Иванович крадущимися шагами приблизился к высокому круглому зеркалу. Медленно по привычке зачесывая назад темные волосы, он смотрел на свое отражение. Тяжелый вздох, будто рассыпавшийся по полу жемчуг. Кто был в зеркале? Еще не старый мужчина, чьи коротко остриженные виски не зацепило смертельное серебро. Но, увы, уже не молодой. Жалкая пара мелких морщин, застилавшая лоб при первой же улыбке, ничуть не отравляла шарм. Но это только пока пара морщин. При данной мысли по спине Виргилова пробегала дрожь. Глупое порождение разума! Нет, старость ближайшее время не обнимет его. Не уколет она выпирающие ключицы. Не потреплет бледный подтянутый торс. Не ударит в дышащую сладострастием грудь.

Единственными ее предвестниками были постепенно темнеющие с годами шрамы на левом плече и на спине. Затянувшиеся почти пятнадцать лет назад раны напоминали о себе. Попытки прикрыть глаза в надежде забыть навсегда о проклятии былых лет. Больно. Безнадежно. Безумно. Ногти впивались в ладони при каждом коротком видении, проносившемся перед глазами, словно кадры из кинофильма. Невозможно забыть, как холод подкатывал к спине, как жар исступленно лизал лоб. Сотни иголочек вонзались в ноги. На какие-то секунды отрезвляли крики пуль, удары свинца о железную поверхность. Грохоты. Раскаты молний. Глухие приказы его, молодого командира. Стоны. Куски металла пронзали плоть. Смех. Тогда он смеялся. Безумие ласкало, вгрызаясь в горло…

– Аркадий Иванович, – голос в дверях разорвал тишину, как уставший от жизни поэт превращает черновики в куски бумаги, – я могу поговорить с вами?