Эра Пепла: Распад

Пролог.

Войну ждали годами, но она всегда приходит внезапно. Не с фронтовых сводок, а с тихого щелчка разорванного договора. Не с громких заявлений, а с безмолвного наращивания ракет в шахтах. Девять лет человечество балансировало на лезвии, пытаясь забыть язык ультиматумов и выучить язык компромиссов. Не вышло.

Выстрел, оборвавший жизни послов 2 июля 2036 года, стал не причиной, а последней каплей. Причина крылась в гордыне. А следствием стали огненные росчерки в ночном небе 1 сентября 2037-го. Их видел каждый, кто ещё осмеливался смотреть вверх. Яркие, почти прекрасные вспышки, нёсшие с собой тишину. Затем — хаос.

Спустя столетие земля затянула раны пеплом и радиацией. Европейская часть России, сердце старого мира, превратилась в безжизненную «Стеклянную Пустошь» — море оплавленного песка и искорёженного металла, где лишь ветер гулял среди призраков былых городов. Но жизнь, упрямая и беспощадная, пробилась там, где её не ждали — в суровых землях Сибири и Дальнего Востока.

Сюда, на восток, где радиационный фон был почти нулевым, потянулись вереницы выживших. Среди вечной мерзлоты и реликтовых лесов выросли новые города-крепости, Провинции нового мира:

Ринг-Сити — чудо инженерной мысли и символ выживания, выросший у реки Пясина близ Карского моря. Город-кольцо, построенный вокруг гигантского метеоритного кратера (или старой шахты — кто теперь разберёт?), с единственным в стране английским названием, данным в честь своей формы. Стальное сердце новой России.

Якутск-Два — перестроенная с нуля цитадель, где дома возводили из армированного бетона и отчаянной воли. Не город, а монолит, вмурованный в вечную мерзлоту.

Порт Хабар в Хабаровской области — шумный, грязный, живой торговый узел, где меняли технологии, ресурсы и информацию. Врата в то, что осталось от Азии.

Возродился даже рубль — тяжёлая металлическая монета, чеканившаяся в подземных цехах Ринг-Сити. Казалось, человечество, выползшее из убежищ, сделало выбор в пользу созидания.

Но люди не изменились. Их новой чумой стал не радиационный фон, а «Ксеновирус Распад».

Обнаруженный на заражённой окраине одного из поселений, он оказался чудовищнее любой бомбы. Он не убивал — он перестраивал. Плоть жертвы, будь то человек или зверь, за считанные секунды теряла форму, расползаясь в аморфную, пульсирующую массу из костей, органов и отвратительной жижи. Смерть была мгновенной, но видение её оставалось вечным кошмаром для тех, кто видел.

Изначальная задача учёных была благородной: изучить, создать вакцину, защитить людей. Но в тишине высоких кабинетов новой власти, среди генералов в поношенной, но вычищенной форме, родился иной шёпот. Шёпот, за которым следовали приказы: «А что, если его можно контролировать? Направить? Усовершенствовать?»

Изучение вируса как биологического оружия стало главным проектом «Провинций России». Прогресс, оплаченный концом света, снова был поставлен на службу войне. В секретных лабораториях, под землёй и за стальными шлюзами, новый ужас учились разливать по пробиркам. Люди выжили, чтобы снова начать убивать. Только теперь оружие было живым.

Глава 1.

28 декабря 2258 года.

Последний день спокойствия.

Семь утра. Бронированное стекло плавно переходило из ночного затемнения в утренний серый свет. За ним копился декабрь — искусственный, стерильно-белый снег, генерируемый атмосферными станциями строго по расписанию Городского совета. Предсказуемо. Как и всё в моей жизни.

Ровный писк будильника разрезал тишину. Я отключил его на первой ноте — действие, доведённое до автоматизма. Рутина была тем цементом, что скреплял расползающийся мир, и я держался за неё. Чистка зубов пастой с лёгким привкусом хлореллы, умывание ледяной водой из фильтра, стандартный комплект одежды из прочного инженерного хлопка — ритуал, не терпящий отклонений.

В столовой пахло оладьями и синтетическим повидлом — ностальгическим ароматом старого мира, который мама умела воссоздавать из самых базовых пайковых компонентов. Она уже стояла у плиты, а отец просматривал утренние новости на стеновом экране. Я занял своё место, произнеся привычное:

— Доброе утро.

— Соня, наконец-то, — улыбнулась мама, не отрываясь от сковороды. — Кофе будет? Твой отец опять про корпорацию «Биосталь» смотрит в новостях. Сулят, что скоро чипы вживлять под кожу будут, для лучшего функционала.

— Технический прогресс, мама, — ответил я, хотя сам не был уверен, что это действительно прогресс.

— Прогресс… — она лишь покачала головой, и в её голосе слышалось тихое, привычное беспокойство.

В дверном проёме возник отец, продвигаясь к столу, не отводя глаз от экрана, где диктор бесстрастно перечислял новые квоты на импланты.

— Третий курс, — произнёс он, и это прозвучало не как вопрос, а как отметка в невидимом отчёте. — Или индексы успеваемости снова уползли в красную зону?

Карл отложил ложку. Металл тихо звякнул о фарфор.

— Третий. Защита диплома — через четыре месяца.

— Диплом. — Отец наконец повернулся. Взгляд скользнул по нему, как сканер по штрихкоду. — Проект есть? Или всё ещё концептуальные муки творчества?

В воздухе повис запах горелого масла. Мама нервно перевернула оладьи.

— Шахтные лифты, — сказал Карл, глядя прямо перед собой. — Усиление каркаса. Сорок процентов к стандартной нагрузке.

— Сорок. — Отец медленно отхлебнул кофе. — Интересная цифра. Взята с потолка для красоты или есть расчёты, которые кто-то кроме тебя видел?

— Профессор Воронин утвердил черновик.

— Воронин. — Уголок рта дёрнулся. — Он ещё верит, что мы будем добывать руду, а не синтезировать её в реакторах. Ну ладно. Хоть не фантастику пишешь. — Он отставил чашку. — А насчёт личной жизни? Или там тоже только формулы и допустимые нагрузки?

Мама резко поставила сковороду на стол.

— Вова, хватит. Пусть поест спокойно.

Отец поднял бровь, глядя на неё, потом на Карла.

— Я не давлю. Я спрашиваю. В его возрасте я уже с тобой встречался, Наташа. А у него в комнате даже голограмма девушки не висит. Только схемы мостов. Сухарь растишь.

Карл встал, не допив кофе.

— Мне на контрольную. Без опозданий.

Дверь за ним закрылась мягко, но окончательно.

***

Воздух на улице был чист, холоден и без запаха — результат работы гигантских рекуператоров Ринг-Сити. Я шёл по расчётливому маршруту, мысленно повторяя формулы, и почти столкнулся с Кристиной Браун. Она стояла у перекрёстка, словно кого-то поджидала, и при моём появлении слегка смутилась.

— Карл! Привет. Я… я думала, тебя тут не будет.

— Обычно меня и не бывает здесь, — ответил я, удивлённый. — Ты что, заблудилась?

— Нет, просто… новый маршрут решила попробовать. Если ты не против, можем дойти вместе?

Мы зашагали рядом. Её присутствие нарушало моё привычное одиночество, но нарушение это было… приятным. Кристина училась на параллельном потоке инженерного факультета, и мы иногда пересекались на общих курсах. Она была одной из немногих, кто относился к учёбе с такой же серьёзностью, как и я.

— Я вчера весь вечер над задачами по термодинамике сидела, — сказала она после короткой паузы. — Кажется, мой мозг начал плавиться. Ты не проверял пятое задание?

— Проверял. У тебя в третьем действии ошибка в размерности.

— Вот же… — она вздохнула. — Спасибо, что сказал.

— Не за что.

«Скажи что-нибудь. Не про термодинамику. Что-то… живое. Лёгкое. Как делают все», — гнал я себя мысленно. Формулы в голове сложились в идеальный чертёж, а слова для простого разговора — в рваный туман. Я решил применить метод «наблюдения и комментария». Это же логично. Увидел объект — прокомментировал.

Мы прошли ещё несколько метров в молчании, которое внезапно показалось мне неловким. Впереди мелькнула высокая, эффектная девушка, и я, желая заполнить паузу, необдуманно бросил:

— Смотри-ка, Юлия Тек. Говорят, у неё на биофаке все лаборанты влюблены.

Кристина вдруг замедлила шаг. Её голос прозвучал неестественно ровно: