Эреборий

Пролог

Вначале был звук.

Не слово, не крик, не молитва. Звук разрываемой плоти времени. Хруст геологических эпох, перемалываемых в жерновах иного закона. Он родился из тишины, этот звук, — родился, как трещина в зеркале вселенной, и пополз, серебрясь гранями несуществующего кристалла, по скорлупе мира.

Но это — уже конец. А начало лежало в тишине.

В тишине, что была гуще камня, чернее подземелья, глубже того сна, из которого не просыпаются.

Часовщик слышал эту тишину. Не ушами — костями. Она пульсировала в такт остановившемуся сердцу, билась в висках мёртвым метрономом. Эраст. Всего лишь имя. Обломок, зазубрина на гладкой поверхности забвения. Он сидел в склепе, а склеп сидел в нём — чёрный, сырой, высеченный из одного куска ночи.

На коленях — холодное. Ледяное Сердце. Так он назвал кусок метеоритного металла, что не поддавался времени. Пластина, вырванная из крышки её гроба. Она не была тяжёлой. Она была невесомой, как пепел, и бесконечно плотной, как нейтронная звезда. В ней заключалась вся математика отсутствия: ноль, возведённый в абсолют.

Он прижимал её к своей груди, туда, где раньше билось сердце. Теперь там была дыра. Сквозная. Через неё продувал ветер из прошлого, и в рваных клочьях этого ветра летели обрывки: смех Лины, шёпот шестерёнок в мастерской, запах её волос в дождь — увядших роз и ореха.

Сорок ночей.

Сорок ночей он спускался сюда, в это каменное чрево, чтобы дышать одним воздухом с тленом. Её тело лежало нетленное, купаясь в бледном сиянии того же металла, вделанного в гроб. Казалось, она спит. Казалось, стоит коснуться — и кожа потеплеет, веки дрогнут. Он касался. Мёртвый мрамор. Вечный холод.

— Время течёт, — шептал Эраст пустоте склепа. — Оно течёт, как вода, и уносит всё. Песок в часах, листья на деревьях, румянец на щеках. Но почему? По какому праву?

Стены не отвечали. Они были из времени, спрессованного в известняк. В них кристаллизовались миллионы молчаливых лет.

— Я починю, — говорил он уже не шепотом, а голосом, скрипучим, как несмазанная ось. — Я картограф. Я составлял карты гор и рек. Я часовщик. Я собирал механизмы тоньше паутины. Всё — система. Всё — механизм. И у смерти есть свои шестерни. Надо лишь найти… ключ.

В его глазах, сухих и горящих лихорадочным блеском, прыгал отблеск фонаря. В них не было безумия. В них была страшная, ледяная ясность. Ясность мастера, увидевшего в совершенном механизме мира один-единственный сбой. Ошибку. Обиду.

И он нашёл ключ. Вернее, ключ нашёл его. Упал с неба, врезался в землю раскалённым сгустком иного закона. Ледяное Сердце. Металл вне времени. Парадокс в чистом виде.

На сороковую ночь вино и горе сплелись в тугой, неразрывный узел. Узел затянулся на горле. Дышать стало нечем. Воздух превратился в свинец.

Эраст поднялся. Кости скрипели, словно протестуя. Он не смотрел на неё. Смотреть было невыносимо. Он смотрел на пластину в своих руках. На тусклое, белое, вечное сияние.

— Нет, — сказал он тишине. И тишина впервые откликнулась — эхом его собственного голоса, вернувшимся с запозданием на целую жизнь. — Нет. Не отдам.

Не отдам тебя времени. Не отдам тлену, распаду, забвению. Если время — река, то я построю плотину. Если время — огонь, то я стану водой. Если время — закон, то я объявлю ему войну. Один. Со своим отчаянием. Со своим голым намерением.

Он повернулся и пошёл. Не вышел — поплыл. Сквозь толщу тьмы, сквозь пласты сырого камня, сквозь годы, сбившиеся у него под ногами в груду ненужного хлама. Он нёс перед собой Ледяное Сердце, как щит, как знамя, как единственный аргумент в споре с мирозданием.

Лес встретил его шепотом. Деревья тянулись к нему чёрными, скрюченными пальцами. Они знали. Они чувствовали в нём того, кто пришёл оспорить их собственный, медленный ритм умирания.

Утёс Чёрного Эха.

Место, где эхо возвращалось иным. Не повтором, а искажённым отзвуком, наделённым собственной волей. Здесь кричали самоубийцы, и эхо приносило обратно не их крики, а нечто иное: песню далёких звёзд, скрежет тектонических плит, плач новорождённых в будущем, которого уже не будет.

Эраст стоял на краю. Внизу клубилась мгла, густая, как суп из тени. Ветер рвал его плащ, выл в ушах предсмертным гимном. Он не чувствовал страха. Страх сгорел дотла, оставив после себя чистое, абсолютное топливо — решимость.

— ЛИНА! — крикнул он не в пропасть, а в небо, в чёрный, беззвёздный потолок мира.

Эхо вернулось. Но это было не её имя. Это был звук ломающихся часов. Звон тысячи хрустальных колоколов, разбивающихся одновременно.

Он шагнул вперёд.

Не прыгнул. Именно шагнул. Как на мост. Как в открытую дверь. С достоинством мастера, приступающего к последней, самой важной работе.

Падение было долгим. Оно растянулось на века, на эпохи. Воздух гудел, превращаясь в тягучий мёд, в смолу. Он видел, как мимо проносились лица: его отец-кузнец, первый учитель математики, король, которому он когда-то преподнёс карту… все они таяли, как воск, стекая вверх, к исчезающей кромке утёса.

А потом — боль.

Не удар. Пронзающая, ослепительная боль в груди. Ледяное Сердце, прижатое к плоти, вдруг вспыхнуло. Вспыхнуло холодным, белым, всепоглощающим пламенем. Оно прожигало ткань, кожу, рёбра. Вплавлялось. Врастало. Становилось частью. Иглой. Каналом.

И в тот миг, когда раскалённый металл коснулся самого сердца, бившегося в последней отчаянной агонии, — камень уступил.

Утёс не был просто скалой. Он был шрамом. Геодезической аномалией. Местом, где оболочка мира истончилась, как плёнка, и под ней плескалось Озеро.

Эраст не упал на камни. Он провалился сквозь камень.

В пещеру, которой не должно было быть. В пространство, вывернутое наизнанку. Воздух дрожал, переливаясь всеми цветами, которых нет в спектре. И в центре — Озеро. Не вода. Сырая, неоформленная временная энергия. Ртутная, зеркальная, живая. В ней плавали сгустки воспоминаний, обрывки будущего, клубки несостоявшихся вероятностей. Она дышала. И её дыхание было ритмом самого мироздания.