Эрен. Ублюдочный прокурор

1 глава

На хороших девочках плохие парни всегда выезжают. От этой мысли мне горько и становится себя жалко. Чувствую, как глаза наполняются предательскими слезами. Волосы скрывают мое лицо — мой жалкий щит.

— Только без слез! — резко бросает Ратмир, морщась, будто от вида чего-то липкого и противного. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, будто прожигает кожу. — Твое дело не хитрое.

Смотрю на свои руки, лежащие на коленях. Они мелко дрожат. Облизываю сухие губы и кусаю их, ощущая во рту металлический привкус крови. Ком в горле мешает нормально дышать, чувствую тяжесть на сердце. Состояние — умереть здесь и сейчас. Я в ужасе от происходящего и от того, на что меня подталкивает сводный брат.

— Я не могу... — выдавливаю себя сиплым голосом умирающего человека, однако, само это слово звучит как вопль беспомощности. — Не могу.

— А ты смоги! — рявкает он.

Кулак обрушивается на стол с таким грохотом, что вздрагиваю вместе со стенами этого дома. Я съеживаюсь, вжимаюсь в спинку стула, пытаясь стать меньше, незаметнее. Меня охватывает неконтролируемая дрожь — тело выдает животный страх, который я так ненавижу. Я дико боюсь Ратмира. Его мрачный взгляд, обещающий мне ад на земле. Этот страх старый, въевшийся, знакомый до тошноты.

— В противном случае… — он тянет паузу, наслаждаясь моим состоянием. Ему нравится видеть меня слабой и беззащитной, как ломает меня.

Его холодные глаза не отрываются от меня. Я опускаю голову еще ниже, зажмуриваюсь так, что перед глазами вспыхивают искры. Ни одной. Ни одной слезинки ему. Внутри все рвется на части: ужас, стыд, отвращение. Если так подумать... выбора у меня нет. А когда нет выбора — исчезает и страх его потерять. Что он может сделать со мной? Уничтожить? Так я уже уничтожена. Обесчестить? Так я уже грязь в его глазах.

Я вскидываю голову. Резко. Неожиданно даже для себя. Взгляд больше не опускаю в пол.

Ратмир замирает на мгновение, потом медленно склоняет голову набок, прищуривается. Он наблюдает, как ученый за мышкой, которая вдруг перестала биться в конвульсиях. Во рту пересыхает. Меня порывает накричать, выплюнуть все, что о нем думаю, но слова застревают в горле, колючим, невысказанным комом. Я просто смотрю. Молчу.

— Сегодня в десять в клубе «Тайфун», — его голос звучит уже иначе, не только угрожающе, но и с ноткой азарта. Он видит, что я слушаю, не отворачиваюсь. — Рядом отель. Номер на твое имя уже ждет.

Он делает паузу, встает, обходит стол. Его тень накрывает меня. Я не отвожу глаз. Мы смотрим друг на друга, как охотник на добычу. И я не охотник. Ратмир давно неровно ко мне дышит. Наверное, с тех самых пор, как у меня выросла грудь, округлились бедра. А ведь при первой встрече, когда мне было тринадцать, фыркнул и посмотрел, как на недоразумение, случайно занесенное в его дом.

— Осталось совсем ничего, сестренка, — он тянет слова, плотоядно улыбаясь. Его взгляд, словно грязные пальцы, медленно скользит вниз, останавливаясь на вырезе моего свитера.

— Соблазнить. Тебе даже трахаться с ним не придется. Просто... создай видимость.

Его рука тянется, словно хочет поправить мою прядь волос. Срабатывает рефлекс. Я резко, почти машинально прикрываюсь руками, скрещиваю их на груди. Не плачу крокодильными слезами. Не умоляю передумать. Я понимаю, почему он так поступает. Ради отца Ратмир пойдет на многое. Даже подложит сводную сестру под прокурора, если нужно. Видимо нужно.

— С чего ты взял, что это вообще сработает? — мой голос дрожит, но я держусь. — А если он счастливо женат? Если он вообще не смотрит на молодых девушек?

— Ты просто не знаешь, о ком идет речь, — хмуро отвечает Ратмир, что-то ища в своем мобильнике. Он кладет его передо мной, будто сбрасывает на стол раскаленный уголек.

На экране — мужчина.

Не фотография. Обвинительный акт.

Черные волосы, отброшенные назад со лба властным движением. Небрежность? Нет. Вызов. Лицо высечено из гранита: острые скулы, жесткая линия подбородка, идеально гладкая кожа. Он выглядит так, будто никогда не знал ни одной слабости. Ни усмешки, ни усталости.

Но глаза...

Я замираю. Все мое нутро сжимается в ледяной ком.

Глаза — две черные пропасти. В них нет ни капли света, только холодная, всевидящая глубина. Они не смотрят, они зондируют. Пробивают экран и впиваются прямо в меня. В них читается не злость, а нечто худшее — абсолютная, безжалостная несгибаемость. Это взгляд человека, который ломает судьбы. Который видит насквозь. И от этого пронизывающего взгляда по спине бегут мурашки. Страх? Да. Но что-то еще... щемящее, запретное любопытство. Притяжение к самой бездне. Он не из тех, кого можно соблазнить. Можно только... попытаться выжить.

— Я не уверена, что у меня получится, — вскидываю на Ратмира глаза, и в них, надеюсь, он видит не страх, а настоящую, холодную правду. — Я точно не смогу.

— Я понимаю, — брат усмехается, забирая мобильник. Зловещее спокойствие в его голосе страшнее крика. — Я кое с кем договорился, нам помогут. Твоя задача — прийти в клуб и сесть за его столик, потом вытащить его танцевать. Все. Он должен выпить свой напиток, и после вы отправляетесь в отель. Дальше — дело техники.

Слова «напиток» и «дело техники» приводят меня в ужас, но я стараюсь его не показывать. Значит, подсыпать что-то. Значит, это уже не просто подлость, это преступление. Настоящее. От мысли, что если меня схватят, я будут первая подозреваемая.

— Ратмир… — мое дыхание сбивается. Это уже не имя, а хриплый стон, последняя попытка достучаться.

— Это единственный шанс. — Он наклоняется ко мне, и от его дыхания, пахнущего сигаретами и чем-то кислым, меня мутит. — Если все пойдет не по плану, этот прокурор закопает нашу семью и еще втопчет сам сверху. Усекла?

1.1

Он щелкает меня по носу — жест омерзительный, детский, унизительный до слез. И отходит, бросая на прощание:

— Готовься к вечеру. Приведи себя в порядок, нарядом обеспечу.

Дверь за ним закрывается негромко, но этот щелчок замка звучит для меня так, будто захлопнулась дверь тюрьмы. Ловушка захлопнулась.

Я продолжаю сидеть на стуле, соображая, что мне делать. Я не хочу оказаться преступницей. Куда бежать? Мысль крутится в голове, как бешеная белка в колесе, и натыкается на одни и те же стены.

Денег нет. Совсем. Последние крошки контролирует Ратмир. Друзей нет. Это осознание жалит особенно горько. Школьные подруги... их лица расплываются в памяти, как старые фотографии под дождем. Умные растворились в столицах, остальные погрузились в свои миры: учеба, семья, первые дети. Я для них — призрак из прошлого, девочка с грустными глазами, о которой давно не вспоминали. Родных нет. Только отчим за решеткой и призрак матери, которая умерла три года назад.

Я медленно обвожу взглядом кухню. Эти стены, которые пять лет назад казались спасением, теперь давят. Окно? Оно выходит в глухой двор. Даже крик отсюда никто не услышит.

Бежать некуда. Фраза обретает физический вес, давит на грудь, вытесняя воздух. Я обхватываю себя руками, но они ледяные и не дают тепла. Остается только одна дверь — та, что ведет сегодня вечером в клуб «Тайфун». Встречу с человеком, чьи глаза видели крах таких, как я. И в пропасть, которую для меня вырыл брат.

Встаю. Ноги не мои, чужие, отказывающиеся слушаться. Плетусь до своей комнаты. Каждый шаг дается с трудом. Смотрю на часы. Цифры горят зеленоватым, ядовитым светом. До десяти всего три часа. Три часа. Сто восемьдесят минут. Один миг и целая вечность одновременно. Это время, чтобы придумать чудо. Или чтобы смириться. Добровольно подняться на эшафот и самой подставить шею под топор.

Падаю на кровать лицом в подушку. И тут прорывает. Сначала тихо, а потом накатывает волной, срываясь с тихих всхлипов в беззвучный, надрывный вой. Тело содрогается в конвульсиях рыданий. Я задыхаюсь от собственных слез. Я рыдаю на несправедливость судьбы, на эту жизнь-ловушку, на свою слабость. Не хочу быть разменной монетой. Мысль бьется в висках, четкая и бесполезная, как крик в вакууме.

А что, если просто... закончить? Мысль приходит не как порыв, а как логичный, чудовищно спокойный вывод. Если все пути ведут в ад, можно просто не идти.

Представляю, как вскрываю вены в ванной. Теплая вода, алые струйки, постепенно темнеющие... Но вместе с картинкой приходит и физический спазм, тошнотворный ужас. Мне страшно. Страшно ощутить боль, страшно от вида собственной крови, страшно не успеть передумать в последний миг. А что если повеситься? Даже мысленный образ петли, давящей на горло, заставляет меня рефлекторно хвататься за шею, судорожно глотая воздух.

Нет. Я слишком труслива даже для этого. Свести счеты с жизнью — это тоже поступок. А я не способна ни на какой поступок. Я — тряпка. Пустое место, о которое все вытирают ноги.

Слезы постепенно иссякают, оставляя после себя лишь опустошенную, болезненную пустоту под ребрами и пелену мокрого отчаяния на лице. Я лежу и смотрю в потолок. Три часа тикают где-то внутри, отсчитывая время до того, как мне придется встать и надеть маску соблазнительницы. Добровольно. Потому что даже на смерть у меня не хватило духа.

Прихожу в себя через час. Голова тяжелая, будто налита свинцом. Соскребаю себя с кровати и плетусь в душ. Стараюсь не думать, для чего я это делаю. Вода горячая, почти обжигающая, но я ничего не чувствую. Намыливаю тело, сбриваю волоски на ногах. Все движения механические, точные, как у автомата. Выхожу из ванной, закутанная в большое, грубое махровое полотенце. Открыв дверь комнаты, вздрагиваю.

На моей кровати сидит Ратмир. Рядом с ним лежит платье. При моем появлении он отрывается от телефона. И зависает. Я вижу, как вспыхивают его глаза. Это не просто похоть. Это право собственника. Его взгляд, будто грязные пальцы, ползет по мокрым волосам, скользит по краю полотенца на груди, впивается в голые колени. Мысленно он уже сдирает с меня эту ткань, нагибает и берет то, что, как он считает, ему принадлежит.

— Я тут платье принес, — хрипит он.

Его голос низкий и противный. Он незаметно, но нарочито проводит ладонью по паху, поправляя брюки. Я резко отвожу глаза в сторону, чувствуя, как от стыда и гнева горят не только уши, а все лицо. Слышу, как он встает. К удивлению, ничего не говорит. Просто выходит, притворив дверь. Эта тишина после него хуже любых слов.

Иду к комоду. У меня нет «того самого» белья. Нет кружевных трусиков и лифчиков, которые все прикрывают и ничего не скрывают. Оно мне не нужно. В моей жизни нет места для такой лживой красоты. Беру единственный приличный комплект — бесшовный, телесного цвета. Оно должно сделать меня невидимой. Ирония горька до тошноты.

Поворачиваюсь к кровати. Разглядываю платье и борюсь с желание его скомкать и выкинуть, к чертовой матери. Оно лежит, как сброшенная шкура какого-то хищного, роскошного зверя. Атлас. Не просто дорогой, а тяжелый, плотный, с холодным, жидким блеском. Он не просто переливается, он поглощает свет из комнаты. Я так и вижу, как оно будет смотреться на мне в клубе. Будет переливаться ослепительными бликами на каждом изгибе. Я не знаю и не хочу знать, откуда Ратмир его достал. Украл? Взял у какой-нибудь своей «девочки»? Купил на деньги отца? Мысли осколочные, ядовитые.

Надеваю. Ткань шипит, скользя по коже, холодная и чуждая. Застегиваю молнию на спине — тонкую, коварную. Она идет от самой поясницы до лопаток, оставляя голой всю спину. Целую плоскость голой, уязвимой кожи. Я встаю перед зеркалом.

Отражение чужое. Вырез-лодочка — не пикантный, а хирургически точный. Он открывает не только ключицы, а будто всю костную основу груди, делая каждый вдох слишком заметным. Талию перехватывает узкий поясок из той же ткани — не украшение, а ярлык, подчеркивающий товар. Юбка, чуть выше колен, обтягивает бедра, а при ходьбе обещает показать высокий боковой разрез, который я только что обнаружила. Он скрыт, но я знаю, что он есть. Это не платье. Это ловушка в ткани.