Ересь Цельного Шва

Глава 1: Молитва в Каменном Чреве

Камни помнили боль. Это была не метафора – Марк чувствовал её кожей, каждый раз спускаясь в самую сердцевину Обители Ордена Смирения. Воздух в монастыре был густым, как кисель из холодной воды и старого страха. Он не просто заполнял лёгкие; он просачивался в кости, утяжеляя каждый шаг.

Марк шёл по главному коридору, неся ведро с ледяной водой. Его ладони, покрытые свежими мозолями от постоянной работы, горели от холода металла. Он избегал взглядов братьев, мимо которых проходил. Взгляд Иезекииля, старшего брата, был как удар шпоры – коротким, пронзительным и оставляющим после себя немой приказ: «Работай. Не думай». Брат Варнава, могучий кузнец, кивал ему с усталой добротой, которая казалась Марку последним огоньком в затухающей печи. А в глазах брата Амадея, прекрасного и иступлённого, плясали отблески какого–то внутреннего, нездорового пламени.

Но не за них Марк цеплялся мыслями сейчас. Всё его существо было обращено к маленькой комнатке в восточном крыле, рядом с аптекарскими запасами. К Анне.

Его сестра умирала. Это был медленный, необъяснимый процесс, против которого оказались бессильны все монастырские снадобья и молитвы. Сначала она просто ослабла, потом кожа стала прозрачной, как пергамент, сквозь которую проступали синеватые тени. А потом появились узоры. Слабые, похожие на кружево мха или трещины на старом фарфоре, они расходились от её сердца к конечностям, мерцая едва заметным перламутровым светом в полной темноте. Игумен Никандр, глава монастыря, осмотрев её, промолвил лишь одно: «Плоть слаба. Дух немощен. Молитесь усерднее». Но в его каменных глазах Марк прочёл нечто иное – не сострадание, а холодный, расчётливый интерес, как у учёного, наблюдающего редкий симптом.

«Церковь Тетрактида держит мир», – твердили с первых дней его послушничества. Четыре Столпа Божественного Замысла – Воля, Память, Плоть, Душа – были расколоты в незапамятные времена, и лишь неусыпное бдение четырёх орденов–хранителей не давало реальности расползтись по швам. Их монастырь, Обитель Ордена Смирения, хранил Первый Столп – Волю. Марк верил в это. Верил, пока эта вера давала надежду на исцеление Анны. Теперь же догматы казались ему тяжёлыми, глухими плитами, которые не защищали, а хоронили заживо.

Он поставил ведро у двери её кельи, отёр лоб. Из–под низкой двери тянуло знакомым холодом – не просто сыростью, а каким–то глубинным, костным холодом пустоты. Он толкнул дверь.

– Анна?

Комната была крошечной. Единственное окно–бойница пропускало косой луч пыльного света, в котором танцевали мириады пылинок. На узкой кровати под грубым одеялом лежала девушка. Её русые волосы, когда–то густые, теперь казались безжизненной паутиной на подушке. Узоры на её шее и щеке светились слабым, больным светом, будто под кожей тлели угольки.

– Марк, – её голос был шелестом сухих листьев. Она попыталась улыбнуться, и это было самое страшное. – Ты принёс… эхо дождя?

Так она называла воду из цистерны. Говорила, что та пахнет грозой, хотя Марк никогда не чувствовал ничего, кроме сырости и металла.

– Принёс, – он сел на краешек кровати, наливая воду в глиняную кружку. Его пальцы коснулись её руки – кожа была прохладной и гладкой, как отполированный камень. – Как ты?

– Снилось что–то странное, – произнесла она, задумчиво глядя на луч света, разрезавший полумрак кельи. – Будто я не здесь. Я была… корнем. Большим, тёмным корнем, ищущим воду. Но вода была не в земле. Она была в камнях. И камни пели. Тихим, глухим гулом.

Она сделала глоток, и её взгляд стал отстранённым, будто она всё ещё прислушивалась к этому несуществующему гулу.

– И этот гул… он был ритмичным. Как пульс. Только очень–очень медленным. Раз в сто лет – удар. Ту–тум. Ту–тум.

Она приложила ладонь к своей груди, там, где узоры были самыми густыми.

– Здесь так же стучит. Только… громче. И оно зовёт.

Ледяная тревога сжала горло Марка. «Оно». Она всё чаще говорила об этом «оно». Не о боли, не о болезни. О чём–то присутствующем.

– Это просто сердце, сестра, – он сказал это резко, слишком громко для этой комнаты, полной тишины. – Ты поправишься. Никандр обещал…

– Никандр никому ничего не обещает, – Анна отпила глоток и откинулась на подушку, закрыв глаза. Её дыхание стало чуть ровнее, но узоры на лице пульсировали в такт невидимому ритму. – Он… наблюдает. Как ты за птенцом со сломанным крылом, которого не можешь вылечить, но ждёшь… ждёшь, что же из этого выйдет.

Марк хотел возразить, сказать что–то утешительное, но слова застряли комом в горле. Потому что он и сам это чувствовал. Невнимание целителей, испытующие взгляды братьев, холодная отстранённость Игумена. Анна была не пациенткой. Она была… явлением.

Внезапно снаружи, из глубины монастыря, донёсся низкий, протяжный звук – не колокол, а что–то вроде удара в гигантский медный лист. Воздух содрогнулся. Пыль в луче света взметнулась бешеным вихрем.