Если бы у ведьмы Уолт - стрит было сердце.

Пролог

Пролог

Её звали так, что люди всегда добавляли к имени что-то лишнее.
— Ледяная, — говорили одни, глядя на неё снизу вверх, как на стеклянный небоскрёб, в который невозможно войти без пропуска.
— Стерва, — шипели другие, когда она не улыбалась в ответ на их попытки «просто поговорить по-человечески».
— Умница, — говорили осторожные, и это звучало так, будто ум — болезнь, которую она зачем-то не скрывала.
Она давно перестала поправлять. Поправляют тех, кто хочет, чтобы их поняли. А она хотела, чтобы её считали и слушали.
Женщина в зеркале ванной была ухоженной, но не из тех, кто «живет ради красивой жизни». У неё были длинные волосы тёплого каштанового оттенка — не салонная карамель, не модная пепельная тоска, а ровный, глубокий цвет, будто это не краска, а собственная дисциплина. Она поднимала их в высокую причёску, привычным движением закрепляя шпильками так, как другие закрепляют мысли: быстро, надёжно, без лишних эмоций.
В сорок восемь — а сегодня ей было ровно сорок восемь, и она не считала нужным делать из этого секрет — кожа у неё была чистой, взгляд живым, а вокруг губ залегала та самая тонкая линия, которую оставляют не годы, а привычка сдерживать всё лишнее. Лицо — красивое? Она сама никогда не ставила себе эту оценку. Её лицо было умным. Этого хватало. Женщины в её окружении понимали, что это хуже любого «красивое».
Она смотрела на себя и думала не о том, как выглядит. Она думала о том, что сегодня рынок будет нервным, инвесторы будут суетиться, и это значит — будет шанс купить то, что через неделю назовут «гениальным входом».
Она любила эту простую, грубую правду: гениальность чаще всего — это холодная дисциплина и умение не подпрыгивать вместе с толпой.
На кухне пахло кофе и лимонной цедрой. Она любила добавлять в воду тонкую полоску кожуры — не потому что «полезно», а потому что вкус был яснее, как правильно сформулированный вывод. В квартире было тихо. Не «одиноко», а именно тихо — так тихо, как бывает в кабинете, где никто не смеет шуршать бумажкой, пока ты думаешь.
Квартира была на верхнем этаже, окнами на город, который по ночам светился как схема электрической цепи. Внизу тянулись улицы, машины, реклама, люди, которые постоянно куда-то спешат — будто бегство от собственной головы можно превратить в спорт. Её дом был другим: деревянный стол, тяжёлая книжная полка, кожаное кресло и, как маленькая странность, старый проигрыватель.
Она не слушала «что сейчас в тренде». Она слушала то, от чего у неё менялся ритм дыхания.
Когда она включала оперу, город за окнами будто смещался куда-то в сторону: шум становился фоном, а на первом плане появлялась страсть — чистая, громкая, невозможная в повседневной жизни. Она говорила себе, что это просто музыка. Но на самом деле она любила эту музыку за то, что та позволяла чувствам быть сильными и честными, не требуя от неё быть слабой.
Сейчас в комнате звучал голос, и в нём было столько силы, что мужчине рядом стало бы не по себе. Она улыбнулась этой мысли и сделала глоток кофе.
— «Vissi d’arte, vissi d’amore…» — тихо произнесла она вслед за певицей, будто проверяя слова на вкус.
Потом тут же перевела для себя, привычно и точно, как переводят отчёт с одного языка на другой:
— «Я жила искусством, я жила любовью…»
Смешно. Её любовь — это цифры.
Нет. Она сама себя остановила. Не только цифры.
Её любовь — это порядок.
Она включила ноутбук, и свет экрана лёг на лицо, делая его ещё более сосредоточенным. Привычные окна: графики, таблицы, новости. Рынок для неё был как большой, упрямый организм, который реагирует на страх и жадность так же предсказуемо, как человек реагирует на боль.
Она работала с крупными клиентами, но главным её капиталом была репутация. Её не приглашали «потому что она милая» — её приглашали, потому что после её фразы «это рискованный актив» люди начинали нервно потирать руки и продавать. А когда она говорила «можно брать», люди начинали судорожно искать деньги.
Она была из тех, кого терпят даже те, кто не любит. Потому что выгода — это универсальный язык.
На столе лежали книги. Не те, которыми хвастаются в социальных сетях, фотографируя чашку капучино рядом с красивой обложкой. Это были книги, которые пахнут полиграфией, пылью и работой.
«Крахи и паники: история финансовых пузырей».
«Психология денег».
«Теория игр и стратегии переговоров».
И рядом — неожиданно для любой гостьи — толстый том по астрономии, с закладками.
Она любила астрономию за ту же причину, за которую любила финансовые рынки: за масштаб и честность. Звёзды не обманывают. Они просто есть. Они живут по законам, которые не зависят от того, в хорошем ты настроении или нет.
Когда ей нужно было остудить голову, она смотрела на фотографии туманностей и думала: если Вселенная может держать порядок в таком хаосе, то она уж точно сможет держать порядок в портфеле клиента, который панически хочет «выйти из всего».
Телефон завибрировал.
Она не любила звонки. Она любила текст.
Но на экране высветилось имя, от которого звонок было нельзя игнорировать: Ирина.
Ирина была её единственной подругой в классическом смысле слова. Не потому что другие женщины не хотели дружить — хотели. Просто дружба с ней требовала выдержки. Нужно было не обижаться, когда она честно говорит, что твой проект — мусор. Нужно было не ждать, что она будет гладить тебя по голове. Нужно было уважать границы.
Ирина уважала. И потому оставалась рядом.
— Ты уже встала? — голос Ирины звучал слишком бодро, как утренний кофе без сахара.
— Я не ложилась, — ответила она спокойно и тут же добавила, чтобы не звучало как обвинение миру: — У меня был интересный кейс.
— Ты когда-нибудь скажешь «у меня была интересная ночь»?
— Это разные категории, — сказала она и улыбнулась. — Ночь — категория эмоций. Кейс — категория денег.
— Ну да, — Ирина вздохнула. — Ты же у нас «ледяная». Слушай… сегодня экскурсия в Нью-Бедфорд подтверждена. Я уже у музея договаривалась. Там есть частный зал, помнишь? По китобойным торговым домам и по этой… как её… Гетти.
Она почувствовала, как внутри что-то сдвинулось — так бывает, когда ты внезапно видишь в новостях имя, которое давно держишь в голове.
— Гетти Грин, — произнесла она тихо.
— Да-да. — Ирина явно была рада, что попала в точку. — Ты же сама говорила, что это… как будто твой духовный антагонист. Ты ею восхищаешься, но её ненавидишь.
Она чуть помолчала, глядя на светящийся график на экране.
— Я не ненавижу, — сказала она наконец. — Я понимаю.
— Это ещё хуже, — фыркнула Ирина. — Ты понимаешь всех. И никого не подпускаешь.
— Я подпускаю тех, кто не пытается меня переделать.
— А если появится такой? — Ирина явно улыбалась. — Который не будет тебя переделывать.
Она хотела сказать что-то язвительное, но вместо этого вспомнила лицо — не конкретного мужчины, а тип лица: уверенная улыбка, привычка считать себя центром. Таких вокруг было много. Они любили сильных женщин до тех пор, пока сила не мешала им самим.
— Таких не существует, — сказала она.
— Ой, не зарекайся. — Ирина стала серьёзнее. — Ты поедешь или нет?
— Поеду, — ответила она и неожиданно для самой себя добавила: — Мне это надо.
— Вот. Я так и знала. И ещё… — Ирина сделала паузу, будто специально. — Там будет выставка новых материалов. Копии документов, письма, сделки. И, кажется, какая-то частная коллекция. Не знаю, правда ли… но говорят, они нашли фрагменты дневника.
Её пальцы на мгновение замерли над клавиатурой.
— Дневника?
— Да. Ну или то, что называют дневником. Может быть, выдумка для туристов. Но тебя же не туристика интересует, а сама мысль, да? Как она думала. Как она выбирала.
Она закрыла глаза на секунду.
Её всегда интересовало это — не «что сделала», а «почему сделала».
— Я буду, — сказала она.
— Отлично. И ещё… — Ирина хмыкнула. — Надень что-нибудь нормальное. Не свой похоронный костюм «у меня важная встреча с рынком».
— У меня действительно важная встреча с рынком.
— Ты невозможная, — с нежностью сказала Ирина. — Ладно. До встречи. И, пожалуйста, сегодня не веди себя так, будто ты пришла на вскрытие истории.
— История — это всегда вскрытие, — спокойно ответила она. — Просто иногда оно красивое.
Она отключила звонок и ещё минуту сидела, глядя на экран. Потом медленно закрыла ноутбук.
В комнате было тихо. Оперная ария закончилась, и наступила пауза — такая, что слышно, как город дышит за стеклом.
Она подошла к книжной полке, вытащила одну из книг — старую, затёртую, с загнутыми уголками страниц. Не дорогой подарочный том, а рабочий, живой, её личный.
На обложке — портрет женщины, взгляд которой был настолько неподвижным, что казалось, он прожигает бумагу.
Гетти Грин.
Она перевернула несколько страниц, увидела свои пометки карандашом.
«Она не тратила — она контролировала».
«Она не доверяла — она выживала».
«Сердце — слабость? Или ресурс?»
Последняя строка была обведена дважды. Она сама не помнила, когда сделала это. Может быть, в ту ночь, когда ей впервые стало страшно от мысли, что однажды она тоже будет смотреть на людей как на цифры.
Она положила книгу на стол и пошла собираться.
Ей не нужна была яркая одежда. Ей нужна была одежда, которая говорит: «со мной можно говорить серьёзно». Тёмное пальто, аккуратная сумка, часы на запястье — не для статуса, а для контроля времени. В сумке — блокнот, ручка, маленький флакон духов с лёгким запахом жасмина. Ей нравилось, что этот запах остаётся на коже, как обещание того, что она всё-таки женщина, даже если на совещании говорит «маржинальность» чаще, чем «мне приятно».
Она посмотрела на телефон и машинально открыла соцсети. Её там не было. Она не понимала смысл публичной жизни, если настоящая жизнь происходит в голове. Но иногда ей присылали ссылки — «посмотри, что о тебе пишут».
Она открыла одну из таких ссылок, присланную кем-то вчера.
«Самая холодная стерва рынка», — было написано в заголовке.
Она усмехнулась. Внизу статьи мелькали комментарии:
«Таких женщин надо бояться».
«Ей бы мужика нормального».
«Слишком умная — потому одна».
Она закрыла. Никакой злости. Только лёгкое, почти ласковое раздражение.
«Нормального мужика», — повторила она про себя и покачала головой.
Если мужчина боится её ума — это не мужчина. Это декорация.
Она вышла из квартиры, и лифт мягко поехал вниз. На первом этаже консьерж кивнул ей с уважением. Она ответила коротко, без улыбки, но не из высокомерия. Просто улыбка для неё была валютой: она не раздавала её бесплатно.
На улице было прохладно. Воздух пах камнем, выхлопами и чем-то ещё — предчувствием перемен, которое невозможно объяснить, но легко почувствовать.
Она села в машину, назвала адрес водителю. Город поплыл за окнами. В голове уже складывались мысли: что она хочет увидеть, какие вопросы задать, какие документы попросить показать.
Она ехала в музей, как на встречу с легендой.
И даже не подозревала, что легенда готовится к встрече с ней.
Потому что прошлое — оно не всегда ждёт приглашения.
Иногда оно просто открывает дверь.

Глава 1.

Глава 1.

Бал, на котором не танцуют
Первое, что она почувствовала, — запах.
Не стерильный холодный воздух её квартиры, не кофе с лимонной цедрой и не стеклянная сухость кондиционера в переговорной. Здесь пахло воском и горячим металлом свечей, пудрой и розовой водой, чем-то сладким, густым — как ванильный сироп, если его капнуть слишком щедро, — и ещё… людьми. Тёплыми, дышащими, живыми.
Второе — шум. Не городской гул, а плотное, многослойное шуршание ткани, полузадушенный смех, шелест вееров, скрип паркета, будто дом терпеливо записывает в память каждый шаг. Где-то рядом оркестр выводил вальс: лёгкая, круглая мелодия, которую тело почему-то узнаёт раньше, чем голова успевает сказать «нет».
Она открыла глаза — и тут же закрыла.
Слишком ярко. Слишком много золота. Слишком… не её.
— Отлично, — прошептала она в темноту своих ресниц. — Если это смерть, то у загробного мира очень плохой вкус. Мало минимализма, много театра.
Сарказм был единственным, что держалось на месте, как пришпиленная брошь. Всё остальное пыталось уплыть: время, воздух, её собственная кожа.
Она заставила себя вдохнуть глубже и открыть глаза снова.
Перед ней — зеркальная дверь в позолоченной раме. Не «дизайнерский» предмет, который покупают, чтобы казаться тонким человеком. Настоящее тяжёлое зеркало, которое стоит здесь давно, и чей свет отражается в нём, как в пруду.
В зеркале была женщина.
Нет. Девушка.
И она смотрела на неё — так же растерянно, так же напряжённо, будто обе одинаково не понимают правил игры.
Девушка в отражении была моложе, чем её мозг способен принять без ругани. Не девочка — слава всем богам, — но явно не сорок восемь. Примерно двадцать с небольшим… двадцать два? двадцать четыре? Молодость была не кукольной и не «кукольной-некрасивой» — нет, она была живой: мягкая линия шеи, нежная кожа, лёгкий румянец, будто организм только что пережил сильное волнение и ещё не успел решить, плакать ему или смеяться.
Волосы — рыжевато-каштановые, собранные высоко, сложной причёской, которая держалась на шпильках и терпении служанки. Несколько прядей выскользнули и легли у виска — так, как в XXI веке делают специально, чтобы выглядеть «естественно», а здесь, видимо, это был маленький бунт реальности.
Платье… Господи, платье.
Белое, не снежное, а тёплое, сливочное. Корсаж с вышивкой, тонкое кружево на рукавах, чуть приоткрытые плечи, перчатки до локтя. Никакой бедности — ткань была дорогой, стежки аккуратные, украшения неброские, но золотые. На шее — тонкая цепочка с маленьким камнем, на ушах — серьги, которые могли бы быть семейной реликвией.
— Это не сон, — сказала она вслух, потому что в её профессии иногда нужно озвучить проблему, чтобы мозг перестал делать вид, что её нет. — Сны не дают ощущения корсета.
Она потянулась к себе — к груди, к талии — и поняла, что дышит мелко. Корсет держал так, как держит долг: не убивает, но напоминает, кто главный.
Где-то за дверью рассмеялась женщина, и смех прозвенел, как разбитая хрустальная рюмка. Потом — мужской голос, ленивый, уверенный:
— Мисс Робинсон, вы сегодня очаровательны.
Имя ударило по ней почти физически.
Мисс Робинсон.
Она знала это имя. Оно было написано в книге, на полях её собственных карандашных заметок. Оно было частью легенды. Оно было той самой дверью, которую она вчера — или не вчера? — открыла в голове, когда Ирина сказала «Гетти».
Её пальцы сжались.
— Нет, — прошептала она. — Нет. Это… это просто мозг решил устроить мне терапию. Так, дорогая психика, я вижу твой план: “поставить её в ситуацию, где она должна чувствовать”. Очень смешно.
Она снова посмотрела в зеркало. Девушка в отражении была красивой. Но не той красотой, ради которой мужчины падают на колени. Скорее — той, которая вызывает уважение, даже если ты не понимаешь почему. Глаза… пусть будут серо-зелёные, ясные, как вода в холодной реке. Взгляд — не кокетливый. Взгляд человека, который привык думать.
«Слишком умная — потому одна», — всплыло из комментариев, как мусор из воды.
— Добро пожаловать в прошлое, — сказала она себе. — Здесь тебе это скажут не в комментариях. Здесь тебе это скажут прямо в лицо. И улыбнутся.
Она заставила себя сделать шаг от зеркала и осмотреться.
Это была небольшая комнатка — дамская уборная или будуар при зале: столик с фарфоровой вазой, на нём — щётки, флаконы, пудреница; стул с изогнутыми ножками; ширма, за которой кто-то мог поправить платье. На стенах — обои с узором, который в XXI веке назвали бы «слишком богато», а здесь — «прилично».
И — главное — дверь. За ней была жизнь, которая явно не собиралась ждать, пока она разберётся, что происходит.
Она вдохнула и привычно решила: прежде чем выйти на рынок, посмотри, какие у тебя активы.
Руки сами потянулись к радикюлю — маленькой сумочке, висевшей на запястье. Кожа, вышивка, металлическая застёжка. Дорого, но не вычурно.
Она раскрыла его и на секунду замерла.
Внутри лежали деньги.
Не банковская карта. Не телефон. Настоящие бумажные деньги — плотные, чуть шершавые. Купюры. И рядом — конверт, на котором было аккуратно написано чернилами: Two hundred dollars.
Двести долларов.
Она медленно выдохнула.
— Это уже становится подозрительно конкретным, — прошептала она. — Мозг, я тебя уважаю. Ты готовился.
Под купюрами обнаружились несколько листов — документы, сложенные аккуратно, как будто кто-то очень старался, чтобы они не помялись. На одном — печать. На другом — подписи.
А потом она нашла блокнот.
Небольшой, в кожаной обложке, с тонкими страницами. Не её современный блокнот, но что-то похожее — по смыслу, по привычке, по тому, как он лежал, как важная вещь.
Она открыла на первой странице — и увидела почерк.
Ровный. Деловой. Женский, но без завитушек.
“If I spend on lace, I lose on principle.”
Она моргнула и перевела автоматически, как переводят новости рынка:
— «Если я трачу на кружево, я проигрываю в принципе».
Она перелистнула дальше.
“Father says: learn to count before you learn to flirt.”
— «Отец говорит: научись считать прежде, чем научишься флиртовать».
Она тихо, почти неприлично для дамской комнаты, фыркнула.
— Отец, я вас уже люблю.
Ещё страница.
“Ball. 200 dollars. No dress.”
— «Бал. 200 долларов. Платья нет».
Она подняла взгляд на своё отражение: платье было. Значит, «платья нет» — не буквально, а в смысле «не покупала ради бала». Дорогое платье могло быть старым семейным, перешитым, или просто не новым — потому что деньги ушли туда, куда она сама бы отправила: в актив.
И ещё — последняя строка, будто подведённая ногтем:
“Don’t dance. Don’t waste.”
— «Не танцуй. Не трать впустую».
Она закрыла блокнот и почувствовала, как внутри, где-то под ребрами, завёлся холодный мотор логики.
Если это сон — он слишком последовательный. Если это смерть — слишком конкретный реквизит. Если это безумие — то с отличной бухгалтерией.
— Ладно, — сказала она тихо. — Допустим, я не умерла. Допустим, я в чьём-то теле. Допустим, это тело — Гетти. Тогда вопрос не “почему”. Вопрос “что делать”.
Она снова посмотрела на себя в зеркало и попробовала «включить» память тела.
И почувствовала… странное.
Не как кино. Не как внезапное знание всех дат. Скорее как тёплый слой под кожей — привычки, реакции, маленькие внутренние ориентиры. Она знала, где выход. Знала, что за дверью — зал. Знала, что её зовут Генриетта, что дома — Гетти. Знала, что отец где-то рядом и что он не просто богат, он — власть.
И ещё — знала, что ей нельзя показывать растерянность.
Потому что на таких балах растерянность женщины — повод для чужих рук.
— Спасибо, — сказала она мысленно этой чужой, но уже почти своей памяти. — Я не фанатка слабостей.
Она положила блокнот обратно в радикюль, спрятала деньги и документы, аккуратно закрыла застёжку и выпрямилась.
Снаружи снова послышались голоса, теперь ближе. Кто-то прошёл по коридору, и под каблуками тонко пискнул паркет.
Она открыла дверь.
Зал ударил в неё светом и шумом.
Это было не просто помещение — это было представление. Потолок высоко, люстры — многорожковые, свечи в стеклянных колпачках, огонь дрожал и отражался в золоте так, будто здесь живёт маленькое солнце. Стены — с колоннами, зеркалами, тяжёлыми шторами. Воздух густой от духов, воска, вина, и чего-то ещё — нервного ожидания, которое всегда бывает там, где люди пришли показать себя.
Женщины в платьях, как цветы в дорогом магазине: каждая красива по-своему, но каждая понимает, что её рассматривают как товар. Мужчины — в тёмных фраках, с белыми жилетами, с ровными улыбками, в которых было слишком много уверенности.
Музыка — вальс, живой, быстрый, и люди уже кружились парами.
Её взгляд скользнул по залу — и остановился на группе мужчин у дальнего стола, где стояли бокалы и лежали какие-то бумаги.
Бумаги на балу.
Это было так же вызывающе, как читать отчёт на свидании. И потому — идеально.
Она почувствовала, как внутри поднимается знакомое чувство: интерес. Не романтический. Профессиональный. Тот, который заставляет её забывать про сон и про смерть, потому что на столе лежит сделка.
Она уже сделала шаг в ту сторону, когда дорогу ей перехватил молодой мужчина с улыбкой, которую он, вероятно, репетировал у зеркала.
— Мисс Робинсон! — Он поклонился слишком низко, стараясь показать воспитанность. — Позвольте пригласить вас на вальс.
Она посмотрела на него спокойно, оценивающе — как оценивают актив, который пытается казаться дороже.
Красивый. Молодой. Самоуверенный.
Опасный тем, что считает женское «нет» частью игры.
Она улыбнулась — чуть-чуть, одним уголком губ, ровно настолько, чтобы не выглядеть грубой. И сказала мягко:
— Благодарю, сэр. Но сегодня у меня на это нет времени.
Он моргнул, словно не расслышал.
— Не… нет времени? — повторил он, как будто вальс — это обязательная процедура, а не удовольствие.
Она наклонила голову и добавила с лёгкой иронией:
— Вальс — прекрасен. Но мои деньги не умеют кружиться под музыку. Они предпочитают работать.
Это прозвучало странно для этого века — и в то же время так уверенно, что мужчина потерялся.
— Вы шутите, — выдавил он, пытаясь вернуть власть.
— Конечно, — сказала она. — Я же женщина. Мы должны шутить, чтобы мужчины не пугались.
Она шагнула мимо него, оставив его с выражением лица человека, который только что понял, что на него не действует его главный инструмент.
Она шла по залу, чувствуя на себе взгляды. Женские — острые, оценивающие. Мужские — любопытные. Кто-то шепнул:
— Это Робинсоны… китобойные деньги.
Кто-то ответил:
— И китайская торговля. Говорят, у них складов больше, чем у нас домов.
Она не реагировала. Она слушала. Потому что на любом рынке слухи — это валюта.
У стола с бумагами стояли трое мужчин. Один — с тёмными волосами, крепким подбородком, взглядом, который будто режет воздух. Он держал бокал, но не пил. Он смотрел на зал так, как смотрят полководцы на поле битвы: не ради удовольствия, а ради оценки позиций.
Второй — светловолосый, спокойный, с лицом, в котором была уверенность без агрессии. Он говорил мало, но когда говорил, остальные слушали. Его глаза были ясными, чуть прищуренными, как у человека, который привык видеть не слова, а смысл.
Третий — постарше и менее интересный, вероятно, просто связной, нотариус или посредник. Такие на балах — как письма: скучно, но необходимо.
Она подошла ближе — и услышала фамилии.
— Вандербильт… — произнёс кто-то рядом, и это слово прозвучало, как удар монеты о стол.
— Пибоди, — ответил другой, тихо, уважительно.
Её шаг на мгновение сбился.
Вандербильт. Пибоди.
Большие имена. Слишком большие, чтобы быть случайностью сна.
У неё внутри что-то холодно улыбнулось: «Ну что, дорогая, ты хотела удивлять мужчин знаниями? Тебе даже ничего придумывать не надо. Ты просто скажешь правду — и посмотришь, кто выдержит».
Она подошла к столу так, как подходит человек, который не просит разрешения.
Мужчины повернули головы.
Тёмноволосый оценил её мгновенно — взгляд прошёлся по ней, как рука по карте: плечи, осанка, кольцо, радикюль. Слишком быстро для светского разговора. Это был взгляд хищника.
Светловолосый смотрел иначе — дольше, спокойнее, будто он хотел понять не «какая она», а «что она сделает».
— Мисс… — начал посредник, уже готовый произнести фамилию, чтобы поставить её на место.
Она сама сказала, раньше него:
— Мисс Робинсон.
И добавила с лёгкой улыбкой:
— Генриетта. Но дома меня зовут Гетти. Полагаю, вы здесь не только ради музыки.
Это было не совсем прилично — сразу говорить о деле. Но в этом и был смысл. Приличие — это инструмент для тех, кто боится.
Тёмноволосый чуть приподнял бровь.
— Смелое предположение для юной леди.
Она посмотрела на его бокал и сказала ровно:
— Юные леди танцуют. Те, кто умеют считать, стоят у столов.
Светловолосый едва заметно улыбнулся — не губами, а глазами. Тёмноволосый — напротив, стал внимательнее, как будто его только что слегка задели по самолюбию, и это ему понравилось.
— И что же вы считаете, мисс Робинсон? — спросил он.
Она сделала вид, что раздумывает, но на самом деле уже просчитала, как держать дистанцию.
— Сегодня я считаю две вещи, сэр. Первое: сколько людей в этом зале улыбаются, потому что рады, и сколько — потому что хотят выгодно жениться или выгодно продать. Второе: сколько стоят ваши бумаги.
Посредник кашлянул, явно собираясь возмутиться. Но светловолосый поднял ладонь — жест был тихим, но властным.
— Мисс Робинсон имеет право интересоваться. Она — дочь Эдварда Робинсона.
Имя отца прозвучало как печать. Вокруг стола словно стало тише.
Она почувствовала благодарность — не романтическую, а деловую. Этот мужчина понимает, что такое статус, и умеет использовать его без унижения.
— Спасибо, — сказала она ему и тут же добавила по-английски, почти лениво, будто это ничего не значит:
— “Respect is cheaper than conflict.”
И сразу перевела, чтобы мысль прозвучала, как закон:
— «Уважение дешевле, чем конфликт».
Тёмноволосый усмехнулся.
— Вы говорите, как человек, который уже выиграл много конфликтов.
— Я говорю, как человек, который не любит платить лишнее, — ответила она.
Светловолосый чуть наклонился к столу и посмотрел на бумаги.
— Мы обсуждаем долю в пароходной линии и поставки. Но вам, мисс Робинсон, это, вероятно, скучно?
Она подняла взгляд и сказала честно:
— Скучно мне бывает только тогда, когда люди не понимают, что продают.
Она протянула руку — не к бумаге, а к радикюлю. Достала конверт с надписью. Двести долларов.
Пальцы не дрожали. Не потому что ей не было страшно. Потому что страх — это тоже расход. И она не собиралась тратить его здесь.
— У меня есть двести долларов, — сказала она. — И они не будут лежать в сундуке. Я хочу купить.
Посредник вытаращил глаза.
— Мисс, это… это не…
Тёмноволосый поднял руку, и посредник замолчал, будто его выключили.
— Вы хотите купить? — повторил тёмноволосый, и в его голосе появилось то, что она любила больше комплиментов: интерес к сделке.
— Да, — сказала она. — И не потому что мне скучно на балу. А потому что бал — лучшее место, чтобы купить. Здесь люди расслаблены, здесь они показывают себя. И здесь они чаще делают ошибки.
Светловолосый смотрел на неё теперь совсем иначе. Он уже не видел «юную леди». Он видел игрока.
— И что именно вы хотите купить? — спросил он.
Она взяла бумагу, не спрашивая разрешения, пробежала глазами строки. Слова были знакомыми — не дословно, но по сути. Сделки всегда одинаковы: кто-то хочет выгоду, кто-то боится риска, кто-то делает вид, что контролирует.
Она быстро поняла структуру: доля, условия, проценты, обязательства.
— Я хочу купить часть доли, — сказала она спокойно. — Но не по вашей цене.
Посредник тихо застонал, как человек, которому сейчас станет плохо от дерзости.
Тёмноволосый улыбнулся шире.
— Вы торгуетесь со мной, мисс Робинсон?
— Я торгуюсь не с вами, сэр, — ответила она. — Я торгуюсь с риском.
Пауза повисла, как тонкая нитка. Оркестр где-то вдалеке сменил мелодию, но здесь музыка стала второстепенной.
Светловолосый взял одну из бумаг, посмотрел, потом перевёл взгляд на неё.
— Вы понимаете, что это не игра?
— Конечно, — сказала она. — Игры бывают только у тех, кому нечего терять. У меня есть что терять. Поэтому я буду выигрывать.
Тёмноволосый слегка наклонился ближе, и она почувствовала запах его одеколона — терпкий, дорогой, уверенный. Не соблазнительный, а предупреждающий: «я опасен».
— Скажите, мисс Робинсон… — произнёс он почти ласково. — Вы всегда такая?
Она улыбнулась и ответила так же почти ласково:
— Нет. Иногда я ещё хуже.
Светловолосый тихо рассмеялся — коротко, без насмешки. Это был смех человека, который внезапно понял, что вечер перестал быть скучным.
— Тогда давайте говорить о цене, — сказал он.
Она открыла блокнот, положила его на стол, как кладут карту. Чернила, перо — всё было готово, будто мир заранее подстроился под её привычки.
И тут её накрыло.
На секунду — почти физически — пришёл шок.
Не романтический, не кинематографический. Настоящий: холод по позвоночнику, неприятная мысль, что это не спектакль. Это жизнь. И если она ошибётся — ошибётся не клиент, не портфель, не абстрактный отчёт. Ошибётся она. В чужом времени. В чужом теле.
Она опустила глаза на страницу блокнота и увидела ту самую строку: Don’t dance. Don’t waste.
«Не танцуй. Не трать впустую».
И вдруг, впервые за весь этот безумный час, ей стало не смешно.
— Господи, — подумала она, — это же не сон. Это… продолжение книги. Только я внутри. И если это правда, то… если это правда, то я сейчас покупаю не акции. Я покупаю судьбу.
Она подняла взгляд на мужчин.
Тёмноволосый смотрел на неё с азартом — как на редкую добычу, которая сама пришла к нему и ещё улыбается. Светловолосый — с уважением и вниманием, будто он уже понял, что перед ним человек, который умеет менять правила, не ломая доску.
И оба были красивы. Солидны. В расцвете силы. Не «старики рядом с девушкой», а мужчины, чьи плечи кажутся надёжными даже тогда, когда ты им не доверяешь.
Она почувствовала, как внутри поднимается странное чувство — не любовь, конечно. Ещё нет. Скорее… азарт, смешанный с опасностью. То, что раньше она получала только от рынка.
— Хорошо, — сказала она вслух, и голос у неё оказался ровным, как линия на графике, который наконец перестал прыгать. — Давайте договоримся.
И добавила по-английски, мягко, почти невинно:
— “Gentlemen, I don’t dance. I invest.”
Потом тут же перевела, чтобы слова были понятны даже тем, кто привык слушать только себя:
— «Господа, я не танцую. Я инвестирую».
Тёмноволосый медленно поднял бокал.
— За это стоит выпить.
— Не стоит, — сказала она. — Алкоголь снижает точность. А я предпочитаю точность.
Светловолосый кивнул.
— Тогда — за точность.
Она наклонилась к бумаге, обмакнула перо в чернила и начала писать цифры.
Оркестр играл вальс, женщины кружились, улыбались, шептались, мечтали о кавалерах.
А она — покупала акции.
И где-то на краю зала, в зеркале, мелькнуло её отражение: молодая женщина в светлом платье, с блокнотом на столе и взглядом, который уже не был растерянным.
Взглядом человека, который вдруг понял: если прошлое действительно открывает дверь, то оно делает это не ради экскурсии.
Оно делает это ради сделки.
И сделка уже началась.

Глава 2.

Глава 2.

Дом, в котором живут деньги
Она проснулась второй раз — уже по-настоящему.
Первое пробуждение было телесным: запахи, тишина, непривычная кровать.
Второе — умственным. И оно оказалось куда неприятнее.
Мысль пришла ясная, холодная и окончательная:
Я не вернусь обратно сегодня. И завтра тоже.
Эта мысль не сопровождалась истерикой. Ни криков, ни слёз, ни паники. Просто внутренний щелчок — как когда закрывается дверь сейфа. Опыт прожитых лет подсказывал: если ты оказался в ситуации без аварийного выхода, бессмысленно биться в стены. Надо осмотреть помещение и понять, что в нём есть.
Она села на кровати медленно, прислушиваясь к телу. Корсет был расшнурован — значит, ночью её раздевали. Не тревожно. Нормально. Тело не болело, но ощущалось иначе: гибче, легче, словно из него убрали старые микротрещины. Взамен — чужая уязвимость, о которой мозг пока не знал, что думать.
— Отличный обмен, — пробормотала она. — Минус хроническая усталость, плюс эпоха без антибиотиков. Баланс сомнительный.
Она опустила ноги на пол. Камень был холодный, настоящий, без скидок на фантазию. Значит — реальность.
Комната при дневном свете оказалась ещё более показательной. Здесь не было женской суеты. Ни кружевных безделушек, ни чрезмерных украшений, ни попытки «сделать красиво». Всё было рационально, как офис хорошего управляющего.
Предшественница была умной, — отметила она. — Или её так воспитали. В любом случае — спасибо.
Она подошла к окну и раздвинула тяжёлые шторы. Сад открылся медленно, как хорошо спланированный отчёт: дорожки, кусты, деревья, ни одной случайной линии. Никакой показной роскоши, но всё ухожено, всё под контролем.
— Здесь живут деньги, — сказала она вслух. — Не тратят. Живут.
Фраза показалась опасно точной.
Она вернулась к туалетному столику, снова взяла блокнот. На этот раз читала внимательнее, не как любопытный читатель, а как человек, который ищет инструкцию к новому оборудованию.
Записи были короткие. Почти телеграфные.
“Father says: money must work even while you sleep.”
— «Отец говорит: деньги должны работать, даже когда ты спишь».
“People smile more when they want something.”
— «Люди улыбаются больше, когда им что-то нужно».
“Never explain why you refuse.”
— «Никогда не объясняй, почему ты отказалась».
Она закрыла блокнот и медленно выдохнула.
— Мы с тобой похожи, девочка, — тихо сказала она. — Только ты выживала. А я… я привыкла выбирать.
Мысль о выборе зацепилась внутри. Потому что именно его у реальной Гетти не было. Или она считала, что нет.
Она подняла глаза на зеркало и внимательно посмотрела на себя.
Молодость — да.
Наивность — нет.
Лицо в отражении не было «юным». Оно было сосредоточенным. Взгляд — прямым, оценивающим. Она вдруг поймала себя на том, что если бы встретила эту девушку в XXI веке — не отнеслась бы к ней снисходительно.
— Ладно, — сказала она отражению. — Работаем с тем, что есть.
Стук в дверь на этот раз был более уверенным.
— Мисс, — голос мужской. — Ваш отец ожидает вас к завтраку.
А вот и первый актив повышенного риска, — отметила она мысленно.
— Благодарю, — ответила она вслух, стараясь говорить медленнее, чем привыкла. — Я сейчас спущусь.
Она быстро оделась с помощью горничной, стараясь не задавать лишних вопросов и не выдать себя речью. Корсет снова сдавил талию — терпимо, но раздражающе.
— Если я здесь надолго, — подумала она, — мы с тобой ещё поговорим.
Лестница была широкой, парадной. Дом — большим, но не кричащим. Здесь не доказывали богатство. Его просто имели.
В столовой её ждали.
Отец сидел во главе стола — высокий, сухощавый, с лицом человека, который привык, чтобы его слушали. Не суровый, нет. Скорее внимательный. Такие мужчины не кричат — им достаточно поднять бровь.
— Доброе утро, Гетти, — сказал он.
Имя прозвучало спокойно. Без нежности, но и без холода. Делово.
— Доброе утро, отец, — ответила она и почувствовала, как память тела подсказывает интонацию. Ровную. Собранную.
Он смотрел на неё долго. Слишком долго для обычного завтрака. Она это поняла сразу: бал не прошёл незамеченным.
— Ты вчера произвела впечатление, — сказал он наконец. — Не то, которого я ожидал. Но, возможно, то, которое было нужно.
Она взяла чашку с чаем. Чаем, не кофе. Конечно.
— Я надеюсь, не негативное, — сказала она осторожно.
Он усмехнулся краешком губ.
— В нашем мире негативным бывает только убыток. Всё остальное — информация.
Хорошо, — подумала она. — Значит, истерик не будет. Будет разговор.
— Мне сказали, — продолжил он, — что ты не танцевала.
— Музыка была прекрасна, — ответила она. — Но разговоры — полезнее.
Он кивнул, словно услышал именно то, что хотел.
— Ты использовала деньги.
Это не был вопрос.
Она поставила чашку.
— Да.
Пауза растянулась. Она не оправдывалась. Не объясняла. Never explain why you refuse. Предшественница знала, что пишет.
— Сколько? — спросил он.
— Двести долларов.
Он чуть приподнял брови.
— Все?
— Да.
Ещё одна пауза.
— И что ты купила?
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Возможность.
Он рассмеялся — коротко, негромко.
— Ты становишься похожа на меня, — сказал он. — Это пугает окружающих. Но полезно для семьи.
Она почувствовала странное облегчение.
Первый контакт — успешен. Актив стабилен.
Завтрак продолжился в деловом ключе: разговоры о флоте, о поставках, о рынке. Она слушала внимательно, иногда вставляя короткие реплики — ровно столько, чтобы не выглядеть молчаливой куклой и не выглядеть выскочкой.
Я здесь, — думала она. — Я правда здесь.
И где-то глубоко внутри, под слоями расчёта и осторожности, возникла новая мысль — опасная, но честная:
Если уж мне дали этот шанс… я не буду проживать его как она.

Кабинет, где решают судьбы
После завтрака дом не стал тише — он просто сменил ритм.
Если бал был вихрем, в котором всё мерцало и кружилось, то утро оказалось тем самым механизмом, который держит богатство в форме: шаги слуг по коридорам, негромкие голоса, стук посуды на кухне, скрип дверей, приглушённое шуршание ткани. Здесь никто не бегал — спешка считалась дурным тоном. Но всё происходило вовремя, как по расписанию, которое не написано на бумаге, а выучено телом.
Горничная — та самая, что заходила утром, — возникла рядом почти бесшумно, как тень, которая умеет быть полезной.
— Мисс, — сказала она спокойно. — Желаете пройти в гостиную? Ваш отец просил, чтобы вы заглянули в его кабинет после.
Голос у неё был ровный, без подобострастия. Это тоже признак денег: здесь слуги не унижены, они — часть системы. А система работает только тогда, когда каждый винтик на месте.
— Благодарю, — ответила она и поймала себя на желании спросить: «Как тебя зовут?» — как привыкла в XXI веке. Но тут же удержалась. В этом доме имя слуги могло быть либо очевидным для «мисс», либо вообще неважным для статуса. И то и другое могло выдать её.
Она пошла по коридору медленно, запоминая.
Коридор был широким, стены — в светлых обоях с тонким узором, не кричащим. Рамки с гравюрами: корабли, гавань, карта побережья, и среди них — один портрет, который она увидела краем глаза и остановилась.
Мужчина в строгом костюме, с лицом, где власть была не в позе, а в взгляде. Она знала, кто это, даже без подсказки памяти: отец. Но на портрете он выглядел чуть моложе и ещё более жёстким. Краска фиксирует характер без компромиссов.
Интересно, — подумала она. Он таков, потому что богат, или богат, потому что таков?
Гостиная встретила её запахом. Лёгким, почти невесомым — смесь дерева, чистого воска, высохших цветов в вазе и чего-то пряного. Здесь явно не пользовались дешёвыми ароматами, которые пытаются перекричать бедность. Здесь всё было тихо и уверенно.
Окна выходили на сад, и солнечные пятна ложились на ковёр, на диваны с ровной обивкой, на низкий столик, где лежали газеты и несколько писем с печатями.
Она подошла к столу и взяла одну из газет.
Пальцы ощутили плотную бумагу, шершавую, чуть неровную. Типографская краска пахла иначе, чем современная — резче, с лёгкой горчинкой.
Она пробежала глазами заголовки. Память тела подсказывала смысл слов, но мозг XXI века цеплялся за другое: за то, как здесь формулируют новости, как намекают, как обходят прямые обвинения, как пишут о деньгах — словно о погоде: «сегодня дует ветер, завтра возможен шторм».
Она читала — и одновременно слушала дом.
Где-то вдалеке послышался детский смех? Нет. Показалось. Потом — стук, будто закрыли сундук. Потом — короткий разговор слуг на кухне, и снова тишина.
Она медленно опустилась в кресло у окна. Ткань под ней была плотной, дорогой, но не бархатной — бархат любит пыль и демонстрацию. Здесь любили практичность.
Вот оно, — подумала она. Мир Гетти. Мир, где комфорт — это не роскошь, а инструмент. Чтобы голова думала лучше.
Она положила газету и позволила себе несколько секунд закрыть глаза.
И тогда снова пришло то странное ощущение: будто рядом есть ещё кто-то. Не призрак, не голос. Скорее слабое давление, как в комнате, где кто-то только что вышел.
Предшественница.
Девушка, которая писала в блокноте короткие строки и умела не объяснять отказ. Девушка, которая была создана отцом как наследник, просто в женском теле.
— Я не собираюсь тебя уничтожать, — подумала она спокойно. — Ты дала мне карту. Я добавлю к ней выходы.
Ей очень хотелось кофе. Настоящего, горячего, горького. Чай не был врагом, но он не включал мозг так, как кофе. Она поймала себя на том, что мысленно прикидывает: есть ли здесь доступ к кофейным зёрнам? В XIX веке кофе уже был, конечно. Но в Массачусетсе он мог быть дорогим и редким.
— Полцарства за чашку, — прошептала она и тут же усмехнулась. — Ладно. Полфлота. Царств здесь, кажется, нет.
На столике стояла хрустальная вазочка с печеньем. Она взяла одно — аккуратное, маленькое, и откусила. Сладкое, хрупкое. Вкус был настоящим. Сладость — не из сахара-заменителя, а из настоящего, тяжёлого сахара, который в этих широтах ценили.
И всё же кофе лучше, — подумала она.
Горничная появилась снова. На этот раз в руках у неё была небольшая серебряная подносная доска с чашкой.
— Мисс, — сказала женщина с лёгкой ноткой гордости, — кухарка передала вам горячий шоколад. Она подумала, что после бала вам будет приятно.
Она посмотрела на чашку. Пахло густо, сладко, с ванилью и корицей. Не кофе. Но… почти достойная альтернатива.
— Благодарю, — сказала она и сделала глоток.
Шоколад обжёг язык и неожиданно согрел. В этом вкусе было что-то детское, но не слабое. Скорее — утешение, которое не просишь, но принимаешь.
— Передайте кухарке мою благодарность, — сказала она и добавила мягче: — Это очень кстати.
Горничная кивнула и ушла.
Она выпила ещё глоток и поймала себя на мысли, что в XXI веке она бы сейчас проверяла телефон, почту, новости. Рука почти автоматически хотела потянуться к карману… которого не было.
Корсет, платье, рукава, юбка — всё это не имело карманов в привычном смысле. Всё было рассчитано так, чтобы женщина не носила ничего важного при себе. Чтобы важное носили мужчины.
Она коротко рассмеялась.
— Милая эпоха, — пробормотала она. — Вы бы ещё запретили женщинам иметь мозг. Ах да… вы пытались.
Слова прозвучали опасно. Она снова осмотрелась, проверяя, не слышал ли кто-то. Пусто.
Надо привыкать думать тихо, — сказала она себе. Здесь стены не слушают. Здесь слушают люди.
Её внимание снова зацепилось за письма на столе. Один конверт был вскрыт. Она не стала читать — это было бы неосторожно. Но взгляд отметил: печати, гербы, аккуратные подписи. Это не любовные послания. Это сделки.
Именно в этот момент она услышала шаги. Тяжёлые, спокойные. Такие шаги бывают у мужчин, которые не сомневаются в праве идти туда, куда хотят.
Она подняла голову — и в дверях появился отец.
Теперь она видела его не как силуэт за завтраком, а полностью. Высокий, подтянутый, в тёмном сюртуке. Волосы — тёмные с сединой у висков. Лицо сухое, с чёткими линиями, без мягкости. Но взгляд… взгляд был не жестоким. Он был внимательным. И ещё в нём было то, что она уважала больше всего: контроль над собой.
Он не улыбался для вежливости. Он улыбался только тогда, когда считал это нужным.
— Гетти, — сказал он. — Идём в кабинет.
Не «пожалуйста». Не «если тебе удобно». Приказ, оформленный вежливо. В этом доме так разговаривали с равными, которых считают частью дела.
Она встала спокойно, взяла радикюль — привычка держать ресурс при себе была сильнее эпохи — и пошла за ним.
По дороге она заметила слуг. Двое мужчин в коридоре — один нёс корзину с бельём, другой — поднос с письмами. Они отступали, давая дорогу, но не опускали взгляд в пол. Это было похоже на дисциплину хорошего офиса: уважение без унижения.
Отец открыл дверь в кабинет, и она почувствовала, как пространство меняется.
Кабинет пах кожей и чернилами.
Пах так, как пахнут деньги, когда они лежат не в цифре, а в бумаге и обязательствах. Пах старым деревом, воском и лёгкой горечью табака — будто здесь курили, но не ради удовольствия, а ради привычки держать паузу.
Комната была почти строгой. Большой письменный стол из тёмного дерева, на нём — аккуратные стопки бумаги, чернильница, перья, песочница для подсушивания чернил. Сбоку — шкатулка, запертая на ключ. Рядом — кресло отца и два стула для посетителей, поставленные так, чтобы человек, сидящий на них, всегда чувствовал: хозяин выше.
На стене — карта мира. Не декоративная, а рабочая, с отметками. Она подошла ближе, увидела тонкие линии маршрутов, стрелки, пометки.
Китай, — подумала она. Торговля. Флот. Риск. Огромные плечи бизнеса.
Книги в шкафу были не художественные. Она увидела бухгалтерские регистры, торговые справочники, записи. Это был кабинет человека, который живёт не эмоциями, а расчётом.
— Садись, — сказал отец.
Она села на один из стульев для посетителей и тут же отметила: спинка чуть неудобна. Значит, долгие разговоры здесь не поощряют. Здесь приходят, говорят, решают и уходят. Это место для результата.
Отец сел за стол и некоторое время молча смотрел на неё. Пауза была длинной. Она понимала, что он проверяет её. Уверенность. Реакцию. Готовность.
Она выдержала.
В XXI веке такие паузы называются “позиционная игра”, — подумала она. И я её люблю.
— Вчера, — произнёс он наконец, — ты разговаривала с Вандербильтом и Пибоди.
Её сердце не дрогнуло. Она не выдала эмоцию. Но внутри, конечно, отметила:
Значит, он в курсе. И он следит. И он не против.
— Да, — сказала она. — Они говорили о бумагах. Мне было… интересно.
Отец слегка прищурился.
— Интересно — это слово, которым женщины прикрывают опасность. Ты понимаешь, кто это?
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Понимаю.
Это было правдой. Она понимала больше, чем могла бы понимать Генриетта Робинсон без XXI века. И именно это было опасно: слишком умная женщина в XIX веке вызывает не восхищение, а подозрение.
Отец положил ладонь на стопку бумаг.
— Ты купила долю, — сказал он. — Это смело. И это было… разумно, если ты действительно понимаешь риски.
Он вытащил один лист, развернул и положил перед ней.
— Объясни мне эту сделку.
Она посмотрела на бумагу и почувствовала одновременно облегчение и напряжение. Облегчение — потому что это знакомая территория. Напряжение — потому что здесь ошибка будет не просто ошибкой. Здесь ошибка станет поводом для контроля, для ограничений, для “ты девочка, не лезь”.
Она пробежала глазами строки и начала говорить — спокойно, коротко, по делу. Где риск, где доходность, где возможные провалы, какие пункты опасны, какие — выгодны. Она использовала слова эпохи, которые память тела подсовывала, но смысл держала своим.
Отец слушал, не перебивая. Лицо у него было неподвижным, но по глазам она видела: он доволен.
Когда она закончила, он откинулся на спинку кресла.
— Хорошо, — сказал он. — Значит, ты действительно понимаешь, что делаешь.
Она позволила себе одну маленькую дерзость — ровно столько, чтобы показать характер, но не вызвать сопротивление.
— Я не люблю тратить деньги впустую, — сказала она.
Отец усмехнулся.
— Это семейная черта, — произнёс он. — Но ты должна понимать: твоя репутация в обществе — тоже актив.
Вот мы и пришли к сути, — подумала она.
— Я понимаю, — сказала она спокойно. — Но я не хочу быть активом в чужих руках.
Отец чуть приподнял бровь.
— Ты говоришь, как мужчина.
— Я говорю, как человек, который хочет управлять своей жизнью, — ответила она.
Пауза снова повисла.
И в этой паузе она вдруг почувствовала: отец уважает её. Не любит «по-родительски» — это возможно тоже есть, глубже, спрятано. Но на поверхности — уважает. А уважение в этом доме значило больше, чем ласковые слова.
— Вчера ты отказалась танцевать, — сказал он. — Я слышал, как ты сказала: “у меня нет времени”.
Она не смогла удержать лёгкую улыбку.
— Это было правдой.
— Женщины обычно лгут из вежливости, — заметил отец. — Ты — нет.
Она пожала плечами.
— Вежливость — это тоже расход. Иногда он оправдан. Иногда — нет.
Отец посмотрел на неё пристально, и она поймала момент, когда он будто оценивает её заново.
— Ты понимаешь, что такие люди, как Вандербильт, — продолжил он, — не интересуются женщинами просто так?
Она удержалась, чтобы не фыркнуть. Конечно, понимает. В XXI веке она бы сказала: “их интересует власть и контроль”. Здесь — то же самое, только в перчатках.
— Понимаю, — ответила она. — Но я не собираюсь отдавать им контроль.
Отец наклонился вперёд.
— Тогда учись. Быстрее.
Он вытащил ещё одну книгу — тяжёлый регистр. Открыл, показал страницы с цифрами.
— Это счета по флоту за последние месяцы. Смотри. Учись видеть, где нас пытаются обмануть.
Её внутренний мир на секунду вспыхнул радостью. Это была не девичья радость. Это была радость профессионала, которому дают доступ к настоящим данным, к настоящей крови бизнеса.
Вот он, кофе для мозга, — подумала она.
Она склонилась над страницами. Цифры были другими, формат другой, но логика — та же. Там, где деньги, там всегда есть попытка спрятать лишнее.
Она быстро нашла странности: завышенные расходы на ремонт, подозрительно одинаковые суммы, которые повторяются с идеальной регулярностью.
— Вот здесь, — сказала она, указывая пальцем. — Это выглядит как схема. Не обязательно воровство, но… слишком чисто.
Отец посмотрел, кивнул.
— Ты видишь.
Она подняла глаза.
— Это моя работа, — сказала она и тут же прикусила язык. Моя работа звучало слишком современно, слишком лично.
Но отец лишь усмехнулся.
— Значит, у тебя правильная работа, — сказал он.
Она почувствовала, как в груди становится теплее. Это было странно. В XXI веке ей редко говорили “правильно”. Ей говорили “выгодно”. Здесь, в этом кабинете, где пахло кожей и чернилами, слово “правильно” прозвучало почти как признание.
Отец закрыл книгу и посмотрел на неё серьёзно.
— Гетти, — сказал он. — Ты единственная наследница. Люди будут пытаться взять то, что принадлежит тебе. Через улыбку. Через брак. Через дружбу. Через жалость. Ты должна быть умнее.
Она молчала, потому что это было не предупреждение. Это был факт.
Она вспомнила реальную Гетти. Её скупость, её одиночество, её ледяную репутацию. И вдруг — впервые — почувствовала к той женщине не восхищение и не ужас, а жалость.
Она не родилась ведьмой, — подумала она. Её сделали.
Отец встал.
— Иди, — сказал он. — Отдохни. Потом вернёшься. Мы будем заниматься.
Она поднялась тоже.
— Отец, — сказала она, и сама удивилась, что хочет спросить. — А… вы считаете, что женщина может управлять всем этим?
Он посмотрел на неё как на человека, который спрашивает, может ли вода быть мокрой.
— Женщина может управлять тем, что ей позволят, — сказал он. — А умная женщина — тем, что она возьмёт сама.
Эти слова ударили в неё сильнее, чем любые лекции XXI века.
Она кивнула.
— Поняла.
Она вышла из кабинета и на секунду остановилась в коридоре, прислонившись спиной к стене. Сердце билось ровно, но внутри всё дрожало от напряжения.
Я действительно здесь, — подумала она. И я действительно получила шанс.
Она пошла обратно в гостиную — медленно, аккуратно, запоминая дом. Теперь он был не декорацией. Он был ресурсом. И одновременно — клеткой.
Подойдя к окну, она посмотрела на сад и вдруг поймала себя на тихой, почти дерзкой мысли, которая звучала по-английски, потому что так было проще держать эмоции на расстоянии:
— “Rule number one: don’t let them write your story.”
И сразу перевела для себя, чётко, как приказ:
— «Правило номер один: не позволяй им писать твою историю».
Она сжала радикюль так, будто в нём лежало не двести долларов, а ключ от будущего.
И впервые за всё это утро в её голове возник образ вчерашнего стола — бумаги, перо, две пары мужских глаз.
Тёмноволосый, опасный, как риск.
Светловолосый, спокойный, как долгий горизонт.
Они интересовались ею. Не платьем, не улыбкой. Её мозгом. Её хваткой. Её способностью говорить о деньгах так, как другие говорят о любви.
Она усмехнулась.
— Ну что ж, господа, — подумала она. — Добро пожаловать. Вы хотели необычную женщину? Получайте. Только не жалуйтесь.
И тут же, почти шёпотом, добавила, потому что всё-таки была человеком XXI века, которому трудно без кофе:
— А теперь… полфлота за чашку настоящего кофе. Или хотя бы за возможность приготовить его самой.
Дом молчал. Но она уже знала: если чего-то нет — это не повод страдать. Это повод создать.
Она выпрямилась, поправила перчатки и медленно улыбнулась — не для красоты. Для решения.
Бал закончился.
Настоящая игра начиналась.