Если Снежинка не растает... - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Вирсавия Вайс (самиздат)

Слово от автора.

Мои хорошие, скоро над нашей планетой пронесутся сани с Дедом Морозом и перевернут ещё одну страничку нашей жизни. Ещё один год станет историей.

Какой он был? Уже не важно. Главное, что он просто был и оставил нам о себе воспоминания и радостные, и грустные. Он принес нам и встречи, и расставания, испытания и победы.

Ещё немного, и столы везде застелят красивой скатертью, а в углу будет стоять лесная красавица, пусть синтетическая, но даже она будет нести в себе волшебство Нового года.

И наступит самая удивительная ночь.

Новогодняя.

Та самая, что заставляет взрослых, серьёзных людей с серьёзными лицами и серьёзными планами на жизнь совершать абсолютно несерьёзные поступки. Например, в двенадцать ночи, с набитым оливье ртом, гоняться по квартире за кошкой, чтобы первым поздравить её с наступающим. Или вдумчиво составлять список «50 целей на следующий год», где пункт «выучить китайский» мирно соседствует с «наконец-то разобрать балкон». Мы наряжаем колючее и капризное хвойное дерево мишурой и стеклянными шарами, причём модная дизайнерская игрушка мирно соседствует со старой облупленной, ещё бабушкиной совой, с когтистыми лапами, словно пытаясь задобрить какого-то духа леса, отвечающего за удачу и знающего ответ на сакральный вопрос о смысле жизни. Мы покупаем килограммы мандаринов, потому что «так надо», а потом месяц выдавливаем из них фреши с видом древних алхимиков, открывших эликсир вечной жизни, пахнущий цитрусом и чем-то из детства.

И всё ради чего? Ради этой магической, условной черты между 31 декабря и 1 января. Черты, которая, если разобраться, ничем не отличается от границы между 15 и 16 апреля. Но нет! Мы свято верим, что в эту ночь открываются врата между миром «как есть» и миром «как могло бы быть». Что где-то там, на небесах, скучающие ангелы-дежурные, наигравшись в свои вечные шахматы, наконец отвлекаются от перекраивания наших судеб и роняют в этот несовершенный мир щепотку волшебной пыли под названием «шанс».

А мы, ловцы этих шансов, выходим на охоту. Мы загадываем желания под бой курантов, даже записываем их на бумажку. Сжигаем, высыпаем пепел в бокал с шампанским и, смеясь и захлёбываясь пузырьками, стараемся успеть... Пока часы двенадцать бьют. Мы пытаемся поймать ртом снежинку, что особенно забавно выглядит в условиях аномальной оттепели или, наоборот, сорокаградусного мороза, когда все осадки замерзают ещё в стратосфере. Мы верим, что если первым, кто войдёт в дом после полуночи, будет высокий брюнет (а лучше — с мешком денег, да ещё и неженатый), то год обязательно сложится. А если это окажется сосед-алкоголик дядя Вася, которому срочно нужна зажигалка… Что ж, год будет тоже... хммм... «интересным».

В чём же секрет этой всеобщей, почти детской веры? Наверное, в том, что Новый год — это то самое время, когда мы снова превращаемся в детей и верим в то самое чудо. Время, когда мы сами себе говорим, что можно и немного пошалить. Построить воздушные замки из фольгированных гирлянд, написать письмо самому себе в будущее, можно поплакать над «Иронией судьбы», хотя все диалоги знаешь наизусть. Это волшебный карнавал жизни, на котором правит бал наша надежда.

Мы грустим о потерянном, рисуя на запотевшем стекле безымянные узоры. Но в этой грусти нет безысходности — есть сладкий осадок, ностальгическая боль, без которой любая радость кажется пресной. Мы вздыхаем о несбывшемся, но тут же, с новой порцией шампанского, начинаем строить планы на «а вот со следующего понедельника…». Новый год — это генеральная репетиция новой жизни. Мы примериваем на себя роли «того, кто начнёт бегать по утрам», «того, кто наконец бросит курить» и «того, кто найдёт любовь всей жизни». Даже если репетиция заканчивается 2 января похмельем и мыслью «ладно, в следующем году точно начну», сам факт этой репетиции бесценен.

Потому что чудо, о котором все трубят, — оно не в падающей звезде (которую всё равно не увидишь из-за городской подсветки). Оно не в мистическом переносе желаний из нашей головы в некий космический почтовый ящик. Оно — в самой нашей готовности поверить. В массовом, почти эпидемическом всплеске оптимизма. В том, что на несколько дней даже самый закоренелый циник позволяет себе подумать: «А вдруг?»

Самое забавное, что счастье, которого мы так ждём как подарка под ёлкой, чаще всего уже давно сидит в соседней комнате, дожидаясь, когда мы оторвёмся от экрана с речью президента. Оно в тёплых носках, связанных бабушкой (которые вы никогда не наденете, но и выбросить рука не поднимется). В смехе ребёнка, который радуется не «тому, что год наступил», а тому, что ему разрешили лечь спать позже обычного. В знакомом до слёз запахе ёлки и мандаринов, который мгновенно возвращает в детство, где всё было проще: гирлянда светила ярче, конфеты были вкуснее, и мы даже не знали, что такое стресс.

В эту ночь мы все становимся немного алхимиками. Мы берём простые, обыденные ингредиенты — усталость от старого года, надежду на новый, селёдку под шубой, бенгальские огни — и пытаемся сварить в котле собственной души эликсир обновления. И знаете что? Порой это даже получается.

Не потому, что звёзды встали в особый порядок, а потому, что мы сами, наконец, делаем тот шаг, на который всё не решались. Пишем то сообщение. Звоним тому человеку. Прощаем ту обиду. Просто потому, что «пора, новый же год на дворе». И этот странный, почти магический ритуал иногда оказывается сильнее месяцев рациональных раздумий. И мы делаем то, что кардинально меняет нашу жизнь, делая нас, пусть чуть-чуть, но счастливее.

Так что ловите свои снежинки, даже если за окном гололёд и слякоть. Загадывайте желания, даже если в душе скептик ехидно поднимает бровь. Целуйтесь под бой курантов, совершайте безумства. Разрешите себе эту маленькую, прекрасную иллюзию начала. Потому что самое большое новогоднее чудо — это не исполнение желаний, а сама наша неистребимая, абсурдная, прекрасная способность их загадывать. Снова и снова. С бокалом в руке, с хлопушкой в другой и с уверенностью, что в этот раз уж точно — всё получится.

С Новым годом.

С Наступающим вас Новым годом.

Пролог

Синева. Та самая, что простирается за пределы любых небес, что глубже самого понятия «бесконечность». В ней плавали золотые пылинки-солнца и серебряные островки-луны, маленькие разноцветные птички с ярким оперением то и дело взмывали ввысь, сияя на солнце радужными бликами, и пели извечную песню жизни. Но всё это было лишь фоном, декорацией. Главным же здесь были Райские Кущи — или, как называл их один из ангелов, «скучнейшее место во всём мироздании, если не считать канцелярии Отца».

В центре одной из беседок, увитой виноградом, который сам падал в хрустальные кубки, стоял столик. На нём — шахматная доска. Но не простая. Чёрные клетки были вырезаны из чёрного агата, в глубине которого клубились целые галактики. Белые — из лунного камня, излучавшего мягкий, успокаивающий свет. А фигуры… Фигуры были живыми.

Белого короля, например, всё время знобило, и он кутался в крошечную мантию из паутинки. Чёрный слон философски жевал травинку и посматривал на проходящих мимо серафимов. Белый конь норовисто взбрыкивал. То и дело пытаясь поддеть чёрную ладью, которая недовольно морщила губки и подкрашивала губы, бросая призывные взгляды на чёрного короля. А пешки… Пешки то и дело норовили сбежать с доски, и их приходилось ловить и водворять на место. На что они тут же выдавали совершенно не райскую ругань, собирались в группки и снова готовили побег с доски. Вот ведь недовольные жизнью создания, которым вечно больше всех надо.

Два ангела, склонившихся над доской, не обращали на эту суету особого внимания. Они играли тут уже несколько тысячелетий, и странности шахматного набора давно стали привычными. Новая партия — новая жизнь. Чья-то судьба на доске мирозданья.

— Ну что, — спросил тот, что двигал чёрными, — как твоя? Всё ещё на моего дуется?

Его собеседник, ангел в белых, чуть помятых от времени ризах, тяжело вздохнул и поправил ферзя, который пытался заглянуть под доску.

— Женщины, — пожимал он плечами, делая вид, что изучает позицию. — Что с них взять. Конечно, дуется. И ненавидит. Причём так сильно, что каждую ночь горючими слезами заливается, не спит, а потом у зеркала бухтит. Что опять мешки под глазами. Н-да-а-а… И дочери своей рассказывает, какой хороший у неё папа, глядя на звёзды. Совершенно не понимаю я этих людей. Им же дано всё: и чувства, и разум, и свобода выбора. И чего им не живётся спокойно?

— И не говори, — согласился его собеседник, поднимая крыло, выдергивая кривое перышко и отщёлкивая его пальцами, передвигая своего коня через голову ворчавшей ладьи.

- Осторожно! — взвизгнула нахалка, поджимая снова губы. — Этот ваш невоспитанный конь мне сейчас опять на голову нагадит! Сколько можно! Ну неужели по клеточкам нельзя передвинуть? Ну что за люди!

Ангел поднял руку и приложил палец к губам, бросая на неё строгий взгляд.

- Взять хотя бы моего.- вздохнул он, почёсывая задумчиво подбородок,- Он мнит себя таким умным, таким рациональным. Выстроил себе клетку из денег, статуса и холодной невесты, которую, заметь, совершенно не любит, и думает, что это счастье. А сам, как щенок на поводке, бегает по кругу. И тоже несчастен. Замкнутый круг какой-то получается. Два упрямых дурака.

— Один. Один упрямый дурак, — поправил белый ангел, защищая королеву, которая устроила себе из платочка гамак и дремала, покачиваясь. — Моя-то хоть чувства свои не хоронит. Она их, можно сказать, выставляет напоказ. Ненавидит — так всем существом. Любит — так до дрожи в коленках. Помнишь, как они своими стонами нам спать не давали. Усмехнулся он, с любовью глядя на свою королеву, которая подправила пальчиками прядь тёмных волос и, повернувшись на другой бок, тихонько засопела. А твой… твой всё в себе копит. Как тот котёл, который рано или поздно рванёт.

Он сделал ход, и его пешка, резвая девчонка с двумя косичками, лихо перепрыгнула через две клетки, задев при этом чёрного слона. Тот возмущённо зафыркал.

— И что нам с ними делать? — Чёрный ангел задумчиво постучал пальцем по агатовой клетке. — Правила запрещают прямое вмешательство. Только намёки. Только знаки.

— А кто говорит о прямом? — Белый ангел лукаво улыбнулся, и в его глазах вспыхнули те самые искры, от которых когда-то загорелись первые звёзды. — Мы же не нарушаем правил. Мы просто… создаём обстоятельства. Немного подталкиваем судьбу. Сейчас самое время. Новый год. К ним он в аккурат через два часа доберётся.

- И что ты предлагаешь? — Чёрный ангел подался вперёд, тихонько зашуршав крыльями.

- Не беси меня своим шорохом, — поднял бровь белый, ехидно ухмыльнувшись, кладя в рот крупную виноградинку. — Как ты смотришь на то, чтобы, например, устроить внезапный снегопад в новогоднюю ночь. Или… Он закатил глаза, улыбаясь своей очередной идее. — Вывести из строя лифт в нужном подъезде в самый… неподходящий момент.

Он опустил голову и снова посмотрел на доску, где фигуры, казалось, затихли в ожидании. Его взгляд скользнул по двум центральным фигурам — чёрному королю и белой королеве, которая наконец проснулась и стояла, обхватив себя руками. Они стояли далеко друг от друга, почти в разных углах шахматной доски, разделённые целой армией пешек и коней. Но одна тонкая, почти невидимая ниточка, едва заметная, всё ещё связывала их.

— Ты думаешь, сработает? — усомнился чёрный ангел.

— А почему нет? — Его собрат мягко подтолкнул белую пешку вперёд, поставив её прямо на ту самую диагональ. — Они ведь до сих пор любят друг друга. Просто очень сильно обижены. А обида, как известно, — это обратная сторона той же самой любви. Ну, или её искажённое эхо. Главное — дать им шанс это эхо услышать. Ну, а там… как они решат. Свобода воли, знаешь ли.

Он откинулся на спинку невесомого кресла, сложил руки на груди и взглянул куда-то вдаль, сквозь синеву и облака, прямо на одну маленькую, заснеженную планету, где скоро, в застрявшем лифте, два человека, он и она, посмотрят друг другу в глаза в ожидании боя курантов.

— Ставлю на то, что они сделают правильный ход.

Визуал.

Высоко над землёй ангел мой, мой хранитель,

Не суди ты меня, что не так я живу,

Все грехи, те, что есть, демон мой, искуситель,

Отмолю, только дай мне любить, я прошу.

Глава 1 Глеб

Два часа до полуночи

В салоне «Майбаха» пахло кожей, холодным кофе и моей злостью. Пальцы на руле сжимались так, будто я пытался задушить саму эту ночь — липкую, фальшивую, новогоднюю. Москва неслась за окнами размытыми кадрами немого фильма. Народ спешил, нёсся по улицам чёрно-серой рекой. Кто-то ещё выбирал ёлки. Удивительные люди, всё откладывающие на самый последний момент: ёлки, встречи, жизнь. Весь мир театром абсурда. Как и этот разговор сейчас, от которого начинала разгоняться головная боль.

— Илона, я уже сказал, я выехал. Через сорок минут буду.

В трубке шипел ледяной фонтан.

— Сволочь. Я для тебя на последнем месте. После работы, после твоих бумажек. Я сижу тут одна, как полная идиотка, в этом пустом, как могила, замке на Рублёвке! Со свечами, с вином, в платье от Лагерфельда! Для кого?

Я закрыл глаза на секунду. За стеклом так и мелькали огни ночной Москвы, бездушные и яркие, как бриллианты в Илонкином колье. Она купила его себе сама, с моей карты, и я даже не заметил суммы. Статус обязывал. Как и то, что она была дочерью замминистра.

— Всё, что я делаю, я делаю для нас, — голос мой звучал устало, как заезженная пластинка. Тот самый довод, который когда-то работал. — Чтобы ты летала в Милан, когда захочешь. Чтобы у тебя было всё.

— Мне не нужно «всё»! — взвизгнула она. — Мне нужен ты! Здесь! Сейчас!

«Нужен», — эхом отозвалось у меня в висках. Нужен как аксессуар. Как доказательство её победы. Как живой кошелёк в смокинге. Как возможность сорвать с себя ошейник отцовского контроля.

— Лучше бы я уехала с девчонками в Рим, — визжала она в трубку, а я лишь сильнее стискивал зубы, понимая, что мне этот брак как бы нужен. Я уже и не помнил, зачем, но знал, что нужен. — Ты бесчувственный гад, Романовский!

— Скоро буду, — рыкнул я и бросил телефон на пассажирское сиденье. Он отскочил и затих.

Тишина. Только ровный рокот мотора. И в этой тишине вдруг всё стало предельно ясно. Настолько, что я застонал, шарахнув по рулю кулаком. Я не еду домой. Я сбегаю из этого дома. Она всё сказала правильно: пустой, огромный, холодный мавзолей, где эхо каждого шага многократно усиливается в бесконечных коридорах из мрамора и тяжёлой лепнины на потолках.

Роскошь и пафос. Это не про жизнь, это про статус. Декорация к бездарной пьесе, режиссёром которой я стал.

Мне сорок лет. У меня каждый день расписан на полгода вперёд и даже не по часам, а по минутам. От моей подписи зависят тысячи людей, многомиллионные контракты, поставки, тендеры, закупки. Империя, построенная за несколько лет из задрипанного гаража, расползлась уже по всей стране от Калининграда до Владивостока. А в душе до сих пор страх, который я ношу за пазухой, как потёртый талисман. Синдром самозванца. Да ещё это…

Почему я, как провинившийся школяр, тайком пробираюсь к маме? Потому что сегодня не только Новый год. Сегодня её день рождения. Шестьдесят пять. Она так и не согласилась переехать из этого района. Слава богу, я хоть уговорил её поменять квартиру. Даже не уговорил. Перевёз все вещи одним днём и всё. Да ещё личную помощницу нанял. С памятью у неё уже совсем беда, хотя… То, что вроде как и совсем не нужно, сердце болезненно ёкнуло, она помнит очень хорошо. И поэтому каждый раз, когда я появляюсь на пороге, она вытягивает шею и смотрит мне за спину. А потом поджимает губы и неодобрительно машет головой. А мне хочется выть от злости, от отчаяния, от своей полной беспомощности и кричать: «Нет её, мама! Нет, и больше не будет! Хватит ждать!»

Но я не мог этого сказать. Не мог вот уже пять лет. Потому что ждал сам. Как дурак.

— На хер! — рявкнул я, вжимая педаль газа в пол, разгоняя тяжёлую машину до красной линии, врубая мультимедиа.

— Если снежинка не раста-ает,

В твоей ладони не раста-ает,

Пока часы двенадцать бьют,

Пока часы двенадцать бьют…

И хочется смеяться до боли в груди. Не растает. Она никогда не растает, да уже и незачем. Чужая жена, чужая любовь, чужая женщина.

А я, а я сейчас ищу поводы. И мне нужен этот грёбаный «повод». Важные переговоры. Срочная встреча. Не могу отложить. Ложь, которую я, взрослый дядька, несу своей невесте, чтобы получить два часа свободы. Чтобы просто посидеть на кухне в новостройке в спальном районе, где пахнет мандаринами и пирогом с капустой. Где на меня не будут смотреть, оценивая стоимость часов и счёт в банке. Где меня будут просто любить. Без «за». А просто потому, что я есть.

Илона этого не понимает. Она и мама говорят на разных языках. Пфф.., да они вообще с разных планет. Мама видит в ней холодную расчётливую хищницу. Илона в маме — «эту твою совковую мамашу, которая вечно в тапочках». Они возненавидели друг друга с первого взгляда, с той самой встречи, когда мама спросила, не замёрзли ли у Илоны ноги в её тонких чулках и туфлях тем декабрьским вечером три года назад. Это был приговор. Мама ничего не говорила. Илонка ничего не делала. А я был между ними. Одна молча поджимала губы и ждала ту, другую, а вторая… А вторая закатывала глаза, брала новенький айфон, щелкала наманикюренными метровыми ногтями по экрану, отправляя меня в игнор.

И вот я мчусь по ночному городу. Не к дорогущему кислому вину и истерике под бой курантов. А к старой ёлке с картонными игрушками моего детства. К бенгальским огням, которые мама всё ещё покупает, потому что «ты же их любил». К её морщинистым рукам, которые поправят мне волосы, как в десять лет: «Ох, сынок, устал, наверное».

Я паркуюсь у знакомого подъезда. В кармане смокинга лежит маленькая бархатная коробочка — серьги-гвоздики, которые мама при мне разглядывала в журнале лет пять назад. Сказала: «Красивые, как у принцессы Дианы».

Я беру с сиденья простую коробку с тортом «Пешт» из той кондитерской, что у метро. Её любимый.

На лестничной клетке пахнет кошками и хвоей. Я стою у двери, внезапно задыхаясь от стыда. Оттого, что мне пришлось лгать. Оттого, что я вообще позволяю кому-то выбирать между ней и мной.