Это моя среда, чуваки!

1. Неуместная стрела

Сегодня у меня день рождения, как и тогда.

Дата магическая, знаковая… Но я не пытаюсь подвести какие-либо итоги прошедших трёх лет или предшествующих им тридцати — скорее просто лишний раз напомнить себе: да, я всё ещё жива. Даже здесь. Особенно здесь!

В этом мире, где всё похоже то ли на странную сказку, то ли на какое-то нелепое артхаусное кино. Да и я сама под стать окружению из «Неугомонной Насти» превратилась в Асю-ведунью, посредницу меж редкими путниками и нечистью, духами-хранителями топи.

Я шла по болоту без цели, просто гуляла. Начало лета — моё любимое время. Комары, конечно, уже считают тебя шведским столом, но много и хорошего: вода уже тёплая, туман ленивый и прозрачный... и лишних людей тут пока почти нет — грибы и ягоды-то пока не пошли, это ведь за ними больше всего плутают.

Болото дышало спокойно, ровно, и я дышала вместе с ним. За три года мы притёрлись. И всё равно я почувствовала неладное почти сразу.

Это было не зрение и не слух — скорее зуд, как если бы кто-то тихо, но настойчиво дёргал за нерв. Болото не любило сюрпризов, и я тоже.

Я вышла к старой берёзе.

Она стояла здесь всегда — так мне казалось. Светлая кора, тёмные полосы, чуть изогнутый ствол. И в этом стволе торчала стрела.

— Ну конечно, как же без этого! — вырвалось у меня. —Придурки, это ж вы на сколько вёрст в чащу за зверем полезли!

Стрела была вогнана аккуратно, глубоко, будто берёзу выбрали нарочно, будто именно в неё целили. Да и сама стрела необычная. Слишком яркое оперение, и наконечник блестел странно — не просто металлом, а чем-то холодным, цепляющим взгляд. Я сразу разозлилась. На охотников. На идиотов. На людей вообще.

Я подошла ближе и положила ладонь на кору.

Берёзу трясло.

Не от ветра — ветра не было.
Не от страха — деревья не боятся так.

Это была боль. Странный металл причинял дереву куда больше проблем, чем если бы это было простое железо.

— Вот обалдуи… — пробормотала я, и голос сорвался, — мажоры хреновы!

Небось какой-нибудь боярин или сыночек его с толпой псарей да прислужников — с такими-то снарядами!

Я обхватила стрелу и потянула осторожно. Берёза дёрнулась, и боль отозвалась во мне — резко, под рёбрами, как если бы вдохнула не вовремя. Я стиснула зубы.

— Тихо, — сказала я уже мягче. — Сейчас, потерпи.

В голове мелькнуло что-то чужое и далёкое: лес в моём мире… ямины доверху наполненные битым бутылочным стеклом, фантики, идиотские шарики, запутавшиеся в ветвях, пластик… Конечно, тут было намного легче без всего этого мусора. Но всё равно люди продолжали лезть туда, куда не следовало, нагло топтать то, что им не предназначено.

Злость разгоралась… на эту неуместную стрелу в сердце болота, на прежний мусор, следы людей. Да вообще на людей, на их эгоистичную вседозволенность. Даже Костю вспомнила — ведь совсем не таким, гад, притворялся!

Сейчас всех их олицетворяла эта стрела. Рывок. Я дёрнула сильнее. Заноза вышла!

Берёза словно выдохнула. Дрожь ушла, кора под ладонью потеплела, стала снова просто корой.

— Вот и всё, — сказала я, выпрямляясь. — Жива же.

И тут я поняла, что-то не так.

Я всё ещё держала стрелу.

Я разжала пальцы.

Ничего не произошло.

— Эй… — сказала я, уже настороженно.

Я попробовала снова. Потом резко тряхнула кистью, как будто можно было просто уронить её на землю. Стрела осталась в руке. Не прилипла, не вросла — просто не отпускалась. Как будто это было не оружие, а мысль, от которой невозможно отмахнуться.

Я нахмурилась и переложила её в другую руку. Без проблем. Левая приняла металл легко, будто так и надо. Правая сразу почувствовала облегчение — и это было почти обидно.

— Так, — сказала я. — Значит, вот как.

Я снова попыталась бросить стрелу — уже левой. Пальцы разжались, кисть дёрнулась, но стрела не полетела вниз. Она будто передумала быть предметом и снова оказалась в ладони.

Я выругалась.

Потянула стрелу зубами — глупо, импульсивно, но иногда именно так и проверяют реальность. Зубы сомкнулись на древке, холодном и гладком. Я дёрнула.

Ничего.

Руки разжались, а стрела осталась, словно ей было всё равно, чем я её держу.

— Серьёзно? — процедила я, сплюнув проклятущую обратно в руки. — Вот прям так?

Болото молчало. Слишком внимательно.

Где-то в глубине шевельнулись топинки — я почувствовала их ещё до того, как увидела первые бледные огоньки. Лес на границе тихо изменил настрой, как человек, который решил не вмешиваться, но запомнить.

Я постояла ещё пару секунд, глядя на стрелу, как на особо наглое недоразумение, а потом сделала единственное разумное, что пришло в голову.

Поправила шапочку.

Вязаная лягушачья шапка сидела как обычно — плотно, чуть съехав на бок после всей этой возни. Я дёрнула её вниз, закрывая лоб.

Мир привычно поехал.

Тело сжалось, кости сложились, кожа потянулась — без боли, без паники, просто смена формы, как глубокий вдох. Через мгновение я уже сидела на кочке крупной лягушкой, влажной, тяжёлой, идеально уместной в этом пейзаже.

Стрела никуда не делась.

Она лежала прямиком на моих лапках — длинная, нелепая, блестящая. Слишком большая для лягушки и слишком настойчивая, чтобы исчезнуть.

Я моргнула — по-лягушачьи, медленно.

— Ква… — вырвалось у меня, и я зло замолчала.

Я попробовала оттолкнуть стрелу лапой. Она перекатилась на ладонь — вернее, туда, где ладонь должна была быть. Как будто форма была не так уж важна.

— Отлично, — подумала я. — Просто замечательно.

Я вскинула голову, будто сбрасываю невидимую шапочку — и мир снова развернулся. Человеческое тело вернулось рывком, воздух обжёг лёгкие, пальцы снова сжали стрелу.

Я выдохнула.

— Так, — сказала я вслух. — Это уже начинает раздражать.

Мысль пришла сама собой — неприятная, липкая, как болотная тина.

Визуал: Ася исцеляет берёзу

2. Казимир

Это было два с половиной года назад, я уже перестала считать дни моего приключения, перестала жаловаться на свою судьбу или клясти подлюку Костю. Перестала мечтать о том, чтобы вернуться обратно в просторную и светлую квартиру на Ленинском, казавшуюся теперь неуютной.

Я тогда обжилась на болоте уже по-настоящему. Землянка перестала быть временным убежищем, Марфуша-кикимора — пугающей хозяйкой, а слова «ведьма, ведунья» я уже принимала без внутреннего вздрагивания. Я помогала, чинила, лечила, отваживала, иногда — выводила. Болото перестало проверять меня каждый день.

И вот тогда он и появился.

Я почувствовала его не сразу. Сначала — тяжесть. Как будто воздух стал плотнее, гуще, словно перед грозой, только без обещания дождя. Топинки спрятались. Не погасли — именно спрятались, будто кто-то чужой вошёл в комнату.

Марфуша, передёрнув рыльцем, первой сказала:
— Идёт.

И этого было достаточно.

Он вышел из тумана спокойно, не спеша, как человек, который уверен, что имеет право быть где угодно. Высокий, тёмный, слишком собранный для болота. Длинные чёрные волосы, резкие черты лица, взгляд — цепкий, неприятно внимательный. На вид — лет сорок пять, наверное. Но я тогда уже знала, что вид — вещь обманчивая.

Он не представился.

Он сразу спросил:
— Ты видела женщину?

Не «здравствуй». Не «кто ты».
Просто — вопрос, как приказ.

Беременную жену он искал почти без надежды на успех. Это я поняла быстро — по обрывкам, по раздражению, по тому, как он сжимал пальцы, когда Марфуша отвечала не сразу. Супруга, по его словам, сбежала. Узнала слишком много. Полезла не туда. И решила, что сможет уйти.

Марфуша сказала правду. Как всегда.

— Утопла, — спокойно ответила она, почесав за рожками. — Болото её взяло. Если хочешь — поищешь. Может, выйдет болотницей. Бледной. Пустой.

— Пустой?

Она пожала плечами.
—У таких сознание почти всё уходит, но иногда узнают своих.

Я тогда смотрела на гостя и ждала… не знаю чего. Горе. Ярость. Отчаяние.

Ничего из этого не было.

Он разозлился, однако не слишком эмоционально.

Не на болото. Не на смерть. На сам факт.

— Значит, разнюхала, — сказал он холодно. — Не могла нос в мои дела не совать. А я предупреждал.

Его злило не то, что жена умерла.
Его злило, что она узнала лишнее.
Что приняла решение без него.

Я тогда впервые почувствовала, как у меня внутри поднимается что-то нехорошее — липкое, холодное, очень знакомое ещё по моему миру. Этот мужчина и внешне напоминал Костю. Не именно лицом, типажом. И пусть чуть постарше и попафоснее, но наряди его в костюм, постриги по-современному (относительно моего мира, конечно) — явно выйдет такой же беспринципный делец, которым представал мой благоверный в компании своих партнёров.

Я нахмурилась — непроизвольно. Слишком по-человечески. Слишком не по-болотному.

И этим себя выдала.

Гость заметил сразу.

Он повернул голову медленно, будто и не смотрел на меня до этого — а теперь вдруг вспомнил, что я вообще здесь есть. Его взгляд скользнул по мне оценивающе, без спешки, как по вещи, которую раньше не планировал, но внезапно нашёл.

— А это, кстати, кто? — спросил он у Марфуши.

Не у меня.

Марфуша чуть склонила голову и недовольно сморщила рыльце, как делала всегда, когда не собиралась объясняться.
— Живёт тут просто, мне помогает.

Он приподнял бровь.
— Живёт? Девка. В странной мужской одежде и лягушачьем чепчике. Но ведь живая! Не болотница.

Его взгляд задержался на мне дольше, чем следовало. Пока он считал меня духом, ни худи, ни штаны с накладными карманами его внимание не привлекали. А теперь он натурально пялился.

— Ведунья, значит, — добавил он, и в голосе мелькнул интерес. — Занятно.

Марфуша молчала. Это было плохим знаком.

— У тебя вдруг помощница живая, не болотная, — продолжил он, усмехнувшись. — Такую расточительность я не одобряю!

Я открыла рот — сказать что-нибудь резкое, городское, нормальное. Что я не вещь, чтобы так меня оценивать.

— Забираю! — промолвил он просто.

Как решение. Как факт.

— Эй, — сказала я громче, чем собиралась. — Подожди-ка.

Слово «забираю» застряло где-то между ушами и желудком и отказывалось укладываться в голове. Я шагнула вперёд, чувствуя, как болото под ногами напряглось — не защищая, скорее внимательно наблюдая.

— Я вообще-то здесь стою, — добавила я. — Живая, как ты заметил. Может, меня спросишь сначала? Или хотя бы представишься?

Гость посмотрел на меня с новым интересом. Не раздражённо — наоборот, с лёгким любопытством, как на вещь, которая вдруг оказалась разговорчивой.

— Хм, — протянул он. — И правда.

Он выпрямился, словно вспомнил о правилах приличия. Ровно настолько, насколько счёл нужным.

— Казимир Гориславович, — сказал он. — Царь горян.

Он сделал паузу — не для меня. Для пространства. Для того, чтобы титул улёгся.

— Кощей что ли? — я стиснула зубы, вот уж в добрую сказку попала.

— Так тоже кличут, но я бы предпочёл иную форму.

— А я бы предпочла, чтобы мной незнакомые мужики не командовали, — процедила я. — С какого перепуга ты тут распоряжаешься людьми? Даже не твоими подданными!

— Потому что могу, даже здесь, — ответил он спокойно. — И потому что мне нужна царица.

Сказано это было так же просто, как «мне нужен конь» или «мне нужен мешок овса».

— Предыдущая, — продолжил он, будто речь шла о неудачном урожае, — не сдюжила. Слишком любопытная. Слишком слабохарактерная. Ведуньи лучше себя показывают.

У меня внутри что-то холодно щёлкнуло.

— А я тут при чём? — спросила я. — Я вообще-то не участвую в подобных… конкурсах.

Он усмехнулся. Совсем чуть-чуть.

— Участвуешь, — сказал он. — Уже участвуешь.

Я открыла рот, чтобы послать его куда подальше. Громко, доходчиво, с примерами и маршрутами.

Визуал: Кикимора и царь-чародей