Это я иду по пустыне

Эпиграф

И смех и грех.

Глава 1.

Был бы это фильм, мы бы с вами с вот с чего начали бы: тонированный джип посреди пустыни, снаружи плюс сорок, а внутри — холодок, шансон, ароматная елочка, чемодан с деньгами, водка, минералка, пушки, пушки, пушки и два нереально крутых парня. Один — в костюме от Ральфа Лорена, ботинках от Феррагамо, в креме от загара, в предвкушении от напряжения, в дурном настроении от соседа, да в часах от Картье. Другой – скромненько так в любимом Адидасе, и заносчиво так в золоте, в татуировках и в девичьих влажных мечтах. Второй, конечно, был покруче чувак, вторым чуваком был я.
Потом бы в этом фильме, несомненно умном боевике а-ля Тарантино, появился бы второй джип, скажем белый, пускай даже со стертой от времени краской, ржавеющий потихоньку, и вообще без кондиционера, а с открытыми окнами нараспашку. Оттуда бы высовывались калаши, а за ними арабы, все в белом, в арафатках, скрывающими злобными ебла, и они начали бы палить прямо по нашему гладенькому блестящему джипу. А крутые парни, конечно, не дураки, стреляли бы в ответ, и все было бы так зрелищно — капли, брызги, целые фонтаны крови, вспышки автоматных очередей, мат, крики, смех, крутые фразочки, а в конце — взорванный бензобак. И все удачно закончилось бы — арабы отправились к Аллаху, наши герои успели откатиться от горящей машины, и я стою и смеюсь и снова говорю крутую фразу:
— Не успел еще наступить полдень, а я уже стою в центре голой пустыни среди горы трупов муслимов, с одним неприятным гондоном, несколькими пулями в стволе и совершенно без тачки.
И тут вы понимаете, что напрашивается? Наши два героя, как уже ясно без пояснений, замешанные в криминальных делах, находящиеся в дурном настрое друг к другу остались одни без машины посреди пустыни. Чтоб у вас, зануд, не возникало вопросов – а как же джип тех самых арабов? — скажу следующее: колеса ему прострелили, весь бампер оказался в решето, и пусть даже так, он тоже взорвался к хренам собачьим. И вы уже себе представили эту черную комедию, как мы со вторым чуваком бредем по пустыни до города, ругаясь, наставляя друг на друга оружие, обгорая, угорая, ловя миражи и скорпионов на ужин. Нет, для полноты картины следовало бы показать еще парочку агрессивных диалогов в прохладной машине до перестрелки. Сейчас я это исполню.
— Эй, Гера, (это говорю я, а Гера — наш второй герой, ну кличка у него такая), если бы не произошло такого, что я чуть не трахнул твою невесту, нам было бы куда веселее ехать в машине, скажи?
— О, Джеки, (Джек — моя кличка, потому что джекпот, и потому что Жека), не было никакого «чуть не трахнул твою невесту». Вероника, будь она последней проблядушкой на Земле, не дала бы тебе, уроду. Но Вероника — приличная девочка, студентка, отличница.
— Вообще-то…
— … Последние проблядушки тебе и дают, окей. Суть моей мысли — ты урод, которого я зарежу при первой неосторожной фразе.
Вероника правда мне не дала, хотя я очень ее любил. Гера утешал себя тем, что все, что между нами было – было чтобы ему насолить, я себя утешал тем, что она боялась, что если трахнется со мной, Гера ее пристрелит. Вероника утешала себя превосходной успеваемостью, апельсиновым мороженным и порнухой.
— Лады. Если бы я все-таки трахнул твою невесту, мне было бы веселее ехать в машине.
— А вот если бы ты все-таки трахнул мою невесту, Джеки, — зловещая пауза, — эта бы сделка не состоялась. А ты бы еще даже не лежал в могиле, так как я бы до сих пор тебя не отпустил, и поэтому я бы не смог ответить на звонок, чтобы узнать о сделке, потому что до сих пор бы выворачивал твои кишки наизнанку, чтобы намотать их на твой же кулак, и заставить их тебя медленно-медленно, смакуя каждый сантиметр, съесть.
Он обаятельно мне улыбнулся. Гера был очень злой, просто феерически, но я все равно его любил за эту злобу, обаяние и склонность к рассуждательству про его черную душу. Он даже говорил это, держа руку на пистолете, что было опасно для меня во всех смыслах. Во-первых, он рулил машину, а во-вторых, я бы не удивился если бы он выстрелил. О, поверьте, никто бы не удивился если бы Гера выстрелил. Да в принципе, никто бы не удивился, если бы меня пристрелили. Все бы со слезами, отчаянием или радостью сказали — злобный как пиздец Гера пристрелил заебавшего злоебучего Джека.
Аминь!
Потом бы, конечно, Геру самого пристрелили, потому что, несмотря на то, что я сам весьма признавал, что для многих я был довольно злоебучим, я был многими еще и любим. Особенно моим братом, нашим непосредственным начальником.
Диалоги в начале нашего фильма закончились, и вот я снова стою посреди стрелянных арабов, рядом горит машина, даже две, солнце палит, уже почти полдень, и все готово для черной комедии, обаятельной роуд-стори. Я так и стою с автоматом, жду, что Гера скажет что-то злое и прекрасное, стильное, а он молчит. И я как бы еще за секунду до того, как обернуться, до того, как подумал “ну еб твою мать”, уже все понял.
И я оборачиваюсь.
— Еб твою мать, — говорю. Гера стоял, это было как бы с одной стороны хорошим знаком, а с другой — выглядело стремово: по его белой рубашке растекалась кровавая рана, и рубашка-то уже вовсе перестала быть белой на животе, и кровь капала, как у средневековой безумной роженицы, прямо между ног. Он бледную ручку прижал к животу, и я тогда все-таки убедился, что ему прострелили не яйца, а его и без того хилый живот, просто кровь так стекала между ног.
Гера вроде как был шокирован, глаза были широко раскрыты, как у ребеночка за секундочку до того, как из них хлынут слезы. Потом он услышал мое «еб твою мать», и это немного его подобрало, он скривился, оскалился, как-то злобно, гордо дернул головой.
— Сука, — сказал Гера. А я подумал — да он сейчас помрет. И он как бы тоже самое подумал, и в этих мыслях мы с ним были так похожи. И от этой одинаковости мне самому стало так больно, так сердце сжалось, поэтому как бы вы настраиваетесь уже, что это будет не такая уж забавная роуд-стори, как я наобещал.
Гера немного пошатывался, хотя держался на ногах. Даже вернее так: Геру немного пошатывало, ну хуй знает кто, может это как бы жизнь его встряхивала, может смерть пыталась повалить, а может и сам Бог схватил его за грудки и то ли собирался дать ему по щам, то ли прозрачной золотистой рукой поддерживал его, чтобы раба его не шатало от ветра без своей крови. А ветра то не было, зато было белое солнце, и я как бы повернул голову так специально, чтобы солнце оказалось за Гериной злой головой. Типа нимб, да? Поняли кадр? Но свет оказался не золотым, и даже не ангельски белым, а каким-то инопланетным, холодным, вот таким бы цветом я раскрашивал обложки книг Лема.
А длилось то это всего несколько секунд, так-то реакция у меня была очень быстрая, да и мыслей могло пройти легионы за мгновение. И я, конечно, сразу подбежал к Гере, и так драматично схватил его за руку.
Вот он не любил меня этим днем, а для меня он был отличным другом. Начинали-то мы все вместе.
— Это же не смертельно? — спросил он вдруг как-то беззащитно, пошатываясь, блестя глазами, прижимая руку к животу, теряя оттуда кровь. А казалось бы бандит, казалось бы не первое ранение. Ой, и будто бы он не видел таких смертей, не делал таких смертей. И так все знакомо, а больно-то как все равно. Даже мне, поэтому я держал его за руку, смотрел в глаза, тоже очень, блин, испуганно и печально.
И я сразу пораскинул мозгами — пулевое ранение в живот, пустыня, пятьдесят километров до города, из лекарств — только опиаты, из врачей — только Господь Бог в помощь. Все не так безнадежно, если так подумать. То есть, наоборот, если вообще не подумать, то все не так безнадежно.
Я попытался найти зацепочку — я, конечно, не Авиценна (Авиценна возможно пристреленный лежит кстати рядом), но медицинскую помощь какую-никакую я могу оказать. И «никакая» здесь справедливо стоит вторым словом, мне случалось работать санитаром в госпиталях, но я был там умелым, почти как образованный медик.
— Если доверишься мне, то нет, не смертельно. Я тебе помогу, Гера, все будет окей.
И знаете, когда ты в такой жуткой ситуации, как Гера (хотя вряд ли кто-то из вас знает, а если и так, то упаси небо ваши души), то обычно хочется, чтобы кто-то взял ответственность за тебя, за твою жизнь, потому что сам-то ты ничего сделать не можешь. Многие бы доверились бы даже такому ненадежному человеку, как я, но Гера был не из таких. И дело тут было даже не во мне, не в его неприязни, не в Веронике, не в моей еще в школе диагностированной психопатии, а сугубо в нем. Гера обожал все контролировать сам, потому что он любил власть больше всего на свете, я все предлагал ему стать диктатором какой-нибудь маленькой африканской страны, но он отмахивался, надеюсь не сугубо из расистских побуждений. Так вот, подчиняться он тоже умел, я сам видел, но для него такое поведение казалось унижением, поэтому и делал это он подчеркнуто униженно и только в выгодной для него ситуации.
Спасти себе жизнь — выгодная ситуация.
Гера скривился как-то отчаянно, но в то же время с отвращением, попытался посильнее прижать рану рукой, и на этот раз скривился с придыханием от боли.
— Джеки, ты же перевяжешь мне рану? Прошу тебя, ты же не оставишь меня?
И он чуть склонил голову, и преданно посмотрел мне в глаза. А я и так его любил, и так мне было жалко его до жути.
— Да чего ты, чего ты, а?
— Да того, пуля у меня в животе, да и мы в пустыне.
— А, вечно ты все видишь в черных тонах, — ворчливо сказал я и стал усаживать его на песок. Я пытался затянуть его кровавую рану, да кровь все равно сочилась. Дело было дрянь, но в моей жизни происходили и такие события, когда я ампутировал палец на ноге одному парню в поселение в Южной Америке, и с тех пор я считал себя на кое-что способным.
Дальше бы в нашем фильме началась бы зубосводящая кровавая каша со сведенными челюстями, стонами боли, спиртом в ране, кровавыми тряпками. О, вы бы, зануды, в такое даже не поверили бы, может, вы сказали бы, что режиссер мог бы запросить консультацию врача для этой сцены, хотя бы врача-олигофрена. Так вот знайте, у этой сцены есть консультант-врач, просто он — психиатр.
Вот что случилось, если вкратце: бутылка водки чудесным образом была выброшена из взорванной машины, и стала моим антисептическим средством. У Геры в пиджаке был новенький не вскрытый шприц, и конечно, его наркотик, который мы вкололи ему, хотя он едва мог обезболивать человека его пристрастий. Потом к этой самой игле, я невероятно смекалистым образом приделал нитку с пиджака Геры, продезинфицированную водкой. Использовал я ее не сразу, сначала я взял свой нож, немножечко разрезал Герин живот, нашел кровоточащий сосуд, зашил его, потом зашил рану. Потом бухнул водки, плюнул ею Гере в лицо, когда он пришел в себя, влил в него водку, и заверил, что все будет хорошо теперь. В скором времени у него даже перестали течь слезы, только вот голос так и остался охрипшим от крика и песка, налипшим на связки.
Вокруг на песок накапало крови, и я думал, как бы не навлечь какого-нибудь арабского проклятия на нас, ну знаете, вдруг бы тут из песка появился кровяной огнедышащий ифрит и дал бы нам по жопе за своих мертвых подданных. Но не это было нашей главной проблемой, правда ведь? Тут и без демонов ада хватало происшествий.
Но я на всякий случай обернулся посмотреть на наших мертвых друзей, а вокруг них какие-то пернатые мрази с тонкими шеями собрались, грифы там или стервятники, кто из разберет, кроме орнитолога. А я вот много чего на свете знал, еще больше всего повидал, а вот в птичках-падальщиках разобраться не успел. И не у кого было спросить, кроме как у Геры, поэтому-то я у него и спросил. И только поэтому, в любой другой ситуации я бы и не подумал обратиться к нему с этим вопросом.
— А ты случаем не орнитолог?
— А ты случаем не опытный военный хирург, который может спасти человеку жизнь в пустыни после пулевого ранения?
Голос хриплый такой, жуть какая, пьяные проститутки на пенсии отдыхают. А отдыхают они, как мне думалось, сугубо в женских, феминистских даже компаниях с бутылочками горючего.
— Я-то да. А ты лучше смотри на этих ребят.
Я приподнял Герину голову и стал показать ему грифов-стервятников. То есть, можно же называть их одним словом «падальщики», чтобы не усложнять сущности? Тогда и далее по тексту так оно и будет.
Гера застонал как-то вот с особым отчаянием, даже пока я резал ему пузо, я не слышал у него таких драматических ноток в голосе. Да я понял сразу, это не то чтобы он лично что-то имел против падальщиков и так расстроился конкретно из-за них, просто знаете, иногда какая-то мелочь становится последней каплей. Ну типа я слышал такое про безумную Грету. Значит, это легенда такая фламандская, про телку, от которой ушел муж, потом погибли дети один за одним, иссякло все состояние, а в конце она потеряла сковороду, и вот это, наконец, стало последней каплей — Грета надела латы и пошла крушить демонов в ад. Так вот и эти падальщики довели Геру окончательно, и я вдруг так испугался, что из-за расстройства он сейчас прямо в ад и отправится.
За все-то его грехи, куда ему кроме ада-то и отправляться? Но если там со времен золотого века Голландии можно еще крушить демонов, то Гере бы это понравилось. Но я больше ожидал, что скорее будет наоборот, и демоны начнут его петушить вилами туда-сюда.
— Это, мать твою, грифы!
— Да ладно тебе, чудо-то какое, посмотри. Ты разве видел когда-нибудь такое, кроме как по ВВС? И кстати, так ли ты уверен, что это именно грифы, а не…
— О, Джеки, не начинай.
И я сразу вспомнил вот что. Мы еще тогда были маленькие, шпона подзаборная, сидели у меня дома, накуренные, жрали чипсы. И мы в телек глядели, а там всякие программы про животных, и Гера, он тогда кстати еще не сидел на героине, и тем более его не продавал, озвучивал для меня так смешно животных, а я угорал. Вот, мы там смотрели передачу, и в ней был гигантский атлантический осетр, и он может достигать в длину шесть метров, а весом чуть ли не до тонны, и живут они так долго, лет до ста. И самки у них половозрелыми становятся, как у человека, лет в четырнадцать. Так вот есть какой-то гигантский осетр, который, значит, родился до моего рождения, и сейчас где-то плавает, огромный такой, мудрый и стремный, а я тут сижу на жаре с падальщиками, и вот помру, я он стопудово будет еще жить, и так же по-тупому плыть. Уж мне-то не пережить осетра, который родился даже за поколение до моего рождения, это точно. Штук трех-четырех таких как я, с моим-то образом жизни осетр может пережить. Мне всегда казалось, что у Геры больше шансов протянуть, несмотря на геру даже, а скорее всего, выйдет так, что осетру придется похоронить его первым.
А скольких таких как вы переживет гигантский атлантический осетр?
А если среди вас найдется тот, кто вообще сам способен пережить гигантского атлантического осетра, то поведайте о славных приключениях Джека и Геры в пустыни в вашем далеком двадцать втором веке.
— Помнишь, как мыс тобой накуренные спорили , крокодил это или аллигатор по телику? — спросил Гера, перестав стонать, и лицо его в этот момент разгладилось, и как-то посветлело, будто бы воспоминания разогнали тучи, да и мучительной боли в его теле дали хорошенького пинка.
Мы часто сидели с ним накуренные и смотрели передачи про животных, и вот я вспомнил про осетра, а Гера про крокодилов и аллигаторов. Это делало его в этот момент немного брутальнее меня, не правда ли? Даже захотелось дать ему в рыло, чтобы доказать свою превосходящую тестостероновость.
Но воспоминания и меня погладили мягкой лапкой, поэтому я раздобрел, обрадовался, засветился весь и даже подпрыгнул на месте.
— Помню! Помню! И там все-таки мужик поймал крокодила, а не аллигатора!
— Подожди-подожди, это я говорил, что он поймал крокодила, а ты как раз орал, будто это аллигатор!
— Нихуя! Нет! Я говорил — крокодил, ты говорил — аллигатор!
Гера засмеялся синими губами.
— Какой ты мудак. Ты не видишь, я умираю, а ты даже не можешь согласиться, что ты нихуя не прав. Помнишь, мы думали, что стать охотниками на крокодилов — это самое крутое, что можно себе вообразить? Когда мы еще не знали, чем займемся.
— А это и так самое крутое, что можно себе вообразить.
Гера задумался, и мне показалось, что он отрубился снова.
— Согласен.
И я подумал — надо падальщиков отогнать, а то как-то все чересчур мрачно выходит. И вот в детстве я, как дурак, любил голубей гонять, а грифы ли, стервятники ли, они же тоже птицы, а все птицы, они как бы и как голуби, поэтому я, высоко подняв руки побежал на них с криком. И я несся по песку, и это у меня сразу проассоциировалось с еще одним детским воспоминанием, когда мы с братом и родителями ездили в Геленджик, и я вот так же бежал по песку к морю маленькими босыми ножками. Весело, просто чудесно как, но тут у меня все перед глазами поплыло, голова закружилась, и я шмякнулся прямо в горячий песок. И подумал, блин, тут же пустыня, сорокоградусная жара, тут как два пальца об асфальт получить солнечный удар, надо хотя бы голову прикрыть. Но падать в песок оказалось так смешно, что я не пожалел.
И я еще сразу представил себя таким путником в пустыне, изнывающим от жары, что решил поползти на локтях к своим падальщикам и арабам. Ну представьте такую картинку в фильме, да, когда парень, обезвоженный, зажарнный солнцем ползет по песку, протягивая дрожащую сухую ручку вперед и такой «Воды-ы-ы! Дайте мне воды-ы-ы!».
Гера что-то крикнул мне, наверняка нечто неприятное, но я не разобрал. Но это меня вернуло в реальность, я посмотрел на огромных птиц впереди меня, и я им был как-то до фени, они продолжали жракать арабское мяско. Я прикрикнул на них, они разом повернули на меня свои тощие головы, посмотрели пару секунд, а потом отвернулись и продолжили заниматься своим мерзким дельцем. Не, типа, ты нас не впечатлил.
А я, между прочим, чувак с автоматом, такой-то всех впечатляет, но нет, этого птицам было не достаточно. Я поднялся на ноги, голова перестала кружиться, и хотел было грозно так, нескрываемо быкуя, пойти на этих птиц стремных, но вспомнил о том, что мне что-то там орал Гера. Я обернулся, а прямо над ним кружил один такой тощеголовый падальщик.
Вот это стремно, вот это обидно, что даже эти самодовольные птицы не считают Геру жильцом. Это очевидная демотивация для него, визуальный такой привет от смерти. Гера шарил рукой по песку рядом с собой, пытался дотянуться до своего автомата. Ну я его опередил и отправил прямо в небо к Аллаху автоматную очередь.
Ха, Джеки — один, стремные падальщики — ноль, в небо взметнулся не только тот, что кружил около Геры, но и те, которые уже хавали мяско.
Гера опять что-то закричал.
— А?
— Не трать пули, козел!
И зачем Гере понадобилась экономия пуль? Здесь-то в пустыне, зачем? От верблюдов что ли отстреливаться?
Я запел:
— Черный во-о-орон, черный во-о-о-рон, что ж ты вьешься надо мной? Ты добычи не дождешься, черный во-о-орон, я не твой.
Пить хотелось, жарило, а Гере-то вообще хреново было. Тут в фильме последовала бы еще одна мерзкая сцена, как подумаю о ней, сразу хочется обтереться всему самому спиртовыми салфетками, подложенными мне в сумку Вероникой, в тот короткий вечер, когда она фактически любила меня. Эта девочка была помешана на гигиене, и в сезоны гриппа скрывала свое прекрасное личико за медицинскими масками. Я все пытался добиться у Геры ответа, протирает ли она его причиндалы влажной салфеткой, прежде чем раздвинуть ноги? А прежде чем взять в рот наверняка уж.
Так вот, Веронике бы эта сцена не понравилась. Да и мне так себе, если уж быть честным. Это вот Гера любил окровавленные трупы с вывернутыми животами наружу (ха-ха), а меня такая шняга не перла.
Так вот, в этой сцене поучаствовали бы: белые арабские тряпки, промокшие от крови, смуглые арабские лица (одно из них простреленное прямо в глаз, другое — без куска черепушки), дырки в груди и животах, следы когтей и клювов, птичьи мордочки в крови, кусочек кишочки на песке, оброненный пернатым другом, кусочек обыкновенного мяска. Потом бы в кадре мелькала моя загорелая рука с крутыми татуировками, шарящая по одеждам, будто бы принадлежащая последнему мародеру, а не высокоранговому бандиту. У одного из них я нашел бутылку водички, жвачку, соленые орешки, а больше ничего полезного мне не попалось. Потом я снял с тех арабов, у которых не были прострелены головы, две гудры (это такие арабские шапочки-платки), одну для себя, другую для Геры. И как бы противно, да, но в этом деле я решил довериться пустынным жителям, что раз они их носили, значит, так было рационально. Нет, ну знаете, будь у вас хоть три высших образования, попав в деревню к последним неучам, не нужно их учить, как доить корову, стоит довериться профессионалам. Вот и арабы лучше знали, что надо носить на голове.
Мне нужно было вспомогательное средство передвижения для Геры. Сам Гера был в этом спец, иногда он перевозил свой товар в спортивных сумках, иногда в ящиках с замороженной рыбой, иногда его работнички переносили наркотики прямо в себе, но это все не подходило для настоящего Геры (который не порошок, а человек). Поэтому я снял колесо с одной из догорающих машин, отломал дверь и снова-таки очень смекалисто поступил и соорудил тележку. Что, зануды, скажете, невозможно? Окей, сделаем по-другому. В арабском джипе оказалась настоящая тележка, которую выбросило взрывом и она чудесным образом уцелела, как и ранее упомянутая бутылка водки. Или давайте даже так: в ней была детская коляска, со специальными такими шинами, чтобы катать ее по песку.
Один из арабов, перед тем как сесть в машину, говорил:
— Любимая моя жена, я съезжу в магазин и куплю для нашего чудесного ребенка коляску, потом поеду в пустыню, пристрелю двух русских бандитов, чтобы сорвать сделку и обокрасть их товар, а потом вернусь к тебе. И у нас будет много денег, а потом мы пойдем в мечеть.
Только как бы понятно, что говорил он это на арабском.
Ох, нет, оставить бедного арабского ребенка без отца и коляски было бы так грустно, поэтому давайте-ка остановимся на варианте с тележкой.
Я подкатил ее к Гере. Он лежал с закрытыми глазами, высохшими губами и перевязанным животом, и я на секунду подумал, что он — все, пока я бегал там с падальщиками, занимался мародерством и разбирался с перевозкой.
Но тут он запел, будто бы у нас не фильм, не рассказ, а мюзикл.
— Что ж ты когти распускаешь, над моею головой? Ты добычу себе чаешь, черный во-о-орон я не твой.
И пока я одевал на него гудру и перекладывал его на тележку, Гера допел «черного ворона» до конца. Сначала я подумал, что на моменте, когда он пел, что будто чует, что смерть его подходит, я расплачусь, но быстренько нашел позитивные моменты.
— Подожди-ка, Герыч, то есть милой Любушке твоей я могу передать, что она свободна?
И тут, приколитесь, что он сделал? Гера достал из своего пиджака, черного кстати (ой какая ошибка в такую жару), пистолет и наставил его прямо на меня. И я подумал, ах ты пафосный мудак, зачем же ты тянулся до автомата, если у тебя притаился пистолет за пазухой? И потом я заорал прямо на всю пустыню.
— А-а-а, помогите, у него пушка! Кто-нибудь, пожалуйста, сделайте что-нибудь с этим безумцем! Мамочки!
Гера повертел будто пьяно пушкой, поелозил пальцем по курку, а потом заплакал.
— Я так люблю ее, Джеки, так люблю. Я не хочу умирать, только не в тот момент, когда я ее так люблю. Я жить без нее не могу, умирать без нее не могу. Ты передай ей, передай ей, что она — мое сердце, моя отрада, жизнь моя наполненная. Скажи, что если бы я выжил, я осыпал бы всю ее бриллиантами, пальчики бы ей целовал, сделал бы ей детей и посадил в золотую клетку. Сделал бы самой счастливой на Земле. И передай, что пусть будет счастлива, пускай найдет себе другого, только помнит меня. Нет, передай ей, что если она будет с другим, могила меня не удержит, я приду за ней и заберу с собой. Слышал меня, Джек, я затащу тебя в ад, как гребучий демон из фильмов ужасов, если ты притронешься к Веронике!
Он так это прочувственно говорил, что мне вовсе разонравилась идея трогать Веронику, хотелось, чтобы все у них с Герой хорошо было, чтобы он выжил и любил ее до конца дней своих, может быть, даже пережил бы осетра, родившегося с ним в один день. И я достал водичку, начал поить его и утирать Герины слезы.
А потом бы в нашем фильме кадр бы переместился далеко от пустыни в холодную Москву. Там в просторной квартире, на высоком-высоком этаже, скажем пятьдесят седьмом, на диванчике посреди гостиной, поставленным поперек, как в американских фильмах, сидела по-турецки перед экраном плоского телевизора Вероника. Рядом в пластиковом контейнере с ней таяло апельсиновое мороженое, правда, на экране, пускай, было не порно, а игра про андроидов, где еще такой смазливый пацан и мрачный детектив, Детройт называется. Нет, а вы что думали, такая современная девочка будет смотреть телевизор? А если вы не знаете, она была жутко современной девочкой, и дома у нее убирался робот-пылесос. В общем, на экране у нее мелькали нарисованные андроиды, в руках она держала джойстик, и тут Вероника вдруг что-то почувствовала в груди — ее сердечко тревожно сжалось. Она обеспокоенно сморщила свой маленький носик и сказала:
— Гера.
И вот мы снова в пустыне. Я трогаю Герин лоб из-под гудры, и мне кажется, у него жар. Потом я трогаю свой лоб, и мне кажется тоже самое. А значит, все было не так уж и плохо, может это просто солнце раскалило наши упрямые лбы.
— Да всего-то километров пятьдесят пройти, и ты в городе. А там значит, тебя в больничку отправим, и будешь балдеть под кондиционером, под капельницей, а может вообще под каким-то прущим наркозом. Отдохнешь, полечишься, а потом в Москву полетим на частном самолете к твоей зазнобе. В смысле ты — к зазнобе, я — к блядям.
— А может, проедет какая-то машина и нас отвезут до города? — Гера поднял на меня взгляд, он вышел таким детским, наивным, чистым даже, будто бы он был маленькой еврейской девочкой, спрашивающий, возможен ли мир во всем мире?
Нет, девочка, невозможен, ведь эти калаши, которые арабы повысовывали из окон того злосчастного джипа, продал им я.
Ха-ха.
Но нет, девочке, с таким взглядом, как у Геры сейчас, я бы сказал, да, милая, конечно, возможен.
Поэтому я сказал Гере:
— Конечно! Здесь вообще не так уж редко ездят машины! И знаешь, наши ребята могли забеспокоиться, что от нас давненько нет ни слуху, ни духу, и я уверен, они уже вот-вот отправятся на наши поиски.
А знаете почему в моем сравнении девочка была именно еврейская? А вот почему. Как-то мой брат, который обожал анекдоты, рассказал мне один такой. Дословно я его не помню, но вот общий смысл.
Значит, маленькая еврейская девочка подходит к родителям и говорит:
— Мама, папа, а можно мне написать письмо Саддаму Хусейну?
Родители такие прифигели.
— И что же ты написала бы в этом письме, Сарочка?
— Я бы написала ему, что он делал очень плохие вещи, но в этом мире главное — любовь и прощение, поэтому, я верю, что он исправится, если к нему по-доброму отнесется такая маленькая хорошая девочка, как я. Поэтому я приглашаю его приехать ко мне в гости, где я поделюсь с ним своими игрушками, накормлю конфетами и напою сладким чаем.
Родители изумились.
— Сарочка, это самое прекрасное, что мы когда-либо слышали.
— А когда он прочитает мое письмо и приедет, — отвечает Сарочка, — наша армия убьет его нафиг!
Мы поехали с Герой дальше. Перед нами было только голубое-голубое небо и желтые пески.
— Эй, Гера, — сказал я ему, чтобы проверить, в сознании ли он, — Смотри, флаг Украины.
И я ткнул пальцем в голубое-голубое небо и желтые пески. А Гера-то сам был наполовину хохлом, его должно было это порадовать.
— Еду на родину, — пробормотал он. Глаза у него закрывались, то открывались снова. Мне думалось, стоит посмотреть на его рану, перевязанную моей олимпийкой, но вряд ли бы я сумел сделать еще нечто хирургическое с ней, поэтому решил остаться в неведении.

Глава 2

Мне казалось, что мы с ним шли довольно долго, а солнце все будто висело на одном месте. Будь мы в сюрреалистическом фильме, я бы поднял так два пальчика вверх, словно собираясь ущипнуть небо за ляжку, и снял бы оттуда этот белый горячий шарик, съел бы его или просто зашвырнул куда подальше. И стало бы темно и холодно.
Как в могиле.
Да Гера только о могиле своей сейчас и думал наверняка, поэтому, может быть, это тоже был не вариант.
Мои пальцы на ручках тележки были темно-бордовыми от Гериной крови. Выглядело аппетитно и противно, но все равно хотелось облизать. Они распухли, и я подумал о немецких сосисочках, ел я такие в Мюнхене. Мне было жарко.
— Я бы сейчас съел мятного мороженого.
— Тогда останови у ближайшего ларька, я угощаю.
И вот мы снова маленькие, только на этот раз совсем, еще за много лет до того, как сидели укуренными перед телевизором. И мы стоим у ларька с мороженым и ищем по карманам мелочь, чтобы купить себе эскимо на палочке. И что вы думаете, там лето? Нет, зима, минус пятнадцать, но в детстве тебе глубоко насрать на погоду на улице, когда хочется мороженку.
И Гера мне говорит:
— Вот бы достать где-нибудь пушки и ограбить ларек, на шоколадное нам никогда не накопить.
А потом, уже после той сцены у телевизора, но все-таки довольно-таки далеко до того, как мы оказались в пустыне, я с ножом и ломом ограбил ларек, и принес Гере целую сумку шоколадного мороженого, и он ругался на меня, но таки сожрал все, не обляпался.
Гера вдруг резко открыл глаза:
— Был Он там в пустыне сорок дней, искушаемый сатаною, и был со зверями; и Ангелы служили Ему.
Взгляд у Геры в этот момент казался таким безумненьким, что меня проняло. Знаете, не свято звучало, не по-церковному, а как вот из фильмов ужасов про экзорцистов и одержимых демонами. То есть, понятно, что и про тех, и про других, как бы первое подразумевает и второе. Но в то же время, иногда уточнение требуется для полного принятия картины.
Например, не всегда все про одержимых демонами и экзорцистов — стремное. Чтобы больше расположить к себе Веронику, однажды я смотрел одно аниме — «Синий экзорцист» называется. Так вот по мне аниме вообще нельзя нарисовать жутко, и вот и там ничего особенно стремного не было. И, Господи, как я надеюсь, что среди вас нет отаку (если вы не знаете, кто это такие, то и здорово, значит вы совершенно точно не они), потому что уж осуждения от загадочных задротов, любящих кровяку и девочек-школьниц мне не нужно.
А почему же я так хотел понравиться Веронике? Я видел, как она любила Геру, она, не наркоманка и не проститутка, не сосалка, жаждущая его денег, и не полная ебанашка, любила Геру, с самой подходящей на свете ему кличкой. А значит, и меня можно было полюбить. И мне хотелось.
Так вот к Господу Богу.
— Это что такое? Это евангелие?
Я нахмурился. Когда Гера ударился в религию, я за ним пошел, мне тоже зашло. Но Гера любил похвастаться оттуда всякими стильными цитатами, которые он выучил, а я все никак не мог за ним угнаться.
— От Марка. Искушение Христа в пустыне.
— Слушай, — говорю, — Это не самая крутая идея сравнивать себя с Иисусом. То есть, время каяться, знаешь ли… То есть нет, я тебя довезу, но покаяться никогда не помешает.
— Дьявол пытался соблазнить его на грех, испытывая его голодом, гордыней и верой. Я не сравниваю, Джеки, это все для тебя.
— Для меня? Это ты что ли испытываешь меня гордыней сейчас, да? Отойди от меня, паршивец.
— Здесь один песок, да солнце. Я умру, а тебе еще идти до города. Тебе будет невыносимо скучно и грустно, а я знаю, как работает твоя голова — стоит зацепиться за одну мысль, и ты уже занят на некоторое время. Вот умру и развлекай себя аналогиями про пустыню и спасителя. Могу еще про святого Антония рассказать.
Мне стало так приятно, что Гера позаботился обо мне, раненный в живот, в тележке, лихорадящий, гниющий возможно. Я даже подпрыгнул на месте от радости, остановил тележку, обнял Геру осторожненько, чтобы не задеть его живот.
— Это пригодится мне на случай, если ты уснешь, Герыч, а когда ты проснешься, я расскажу тебе обо всем, чем дьявол может соблазнять в пустыне. Мороженка это, конечно, первое.
Но это же был бы такой крутой момент в фильме, когда Гера вдруг говорит строки из Евангелие, да? Все это любят в крутых фильмах, типа там святых из Бундока, люди в восторге от католиков с пушками. От православных никто не в восторге, разве что особые любители русской чернухи, но может быть, благодаря мне вы тоже посчитаете это невероятным стильным сочетанием. Да, когда Гера резко так открыл глаза и заговорил про Него, Ангелов, сатану и зверей, в руках он держал пушку, она покоилась на его груди прямо у сердца.
— А мои счета я завещал Веронике, но понятно, что не все, я не хочу чтобы у нее начались проблемы. Поэтому те деньги, которые не раздербанят, Джеки, прошу, отдай на благотворительность.
И тогда я понял, что все-таки Гера сейчас в своих мыслях каялся, и чтобы эффектнее искупить свои грехи, решил напоследочек прославиться добрыми поступками. Мне — историю от скуки, несчастным — деньги.
— Психи? Раковые больные? Дети с врожденными пороками развития? Голодающие из стран третьего мира? Старики? Бездомные животные? Глобальное потепление? Молодые ученые?
— Давай неблагополучные семьи.
— Подожди, что насчет фонда помощи бывшим наркоманам? Отдать излишки денег, заработанных на них, им в помощь?
— Иронично, но нет. Я хочу неблагополучные семьи.
И тут кадр снова переключается. Высохший от спиртного и тяжелой работы мужик стоит посреди деревенского дома с доской в руках, из нее торчит гвоздь, с него капает кровь. У него на лице безумный оскал и еще более сумасшедший взгляд. Рядом на полу сидит молодая и красивая глазастая женщина, только под большим выразительным глазом у нее не менее впечатляющий фингал, она прижимает к груди окровавленную сломанную руку, а под столом сидит мальчишка. С него сброшена льняная скатерть в цветочек вместе со всем содержимым, а ребенок сам тощий, как отец, да глазастый, как мать. Он запустил в волосы пальцы с содранными заусенцами, типа прикрыл голову, и шепчет «убью гада, убью». Так вот мальчишкой и был наш Гера, как вы поняли.
И вот мы перемещаемся на много лет вперед. Так много, что даже больше, чем время в нашей пустыне под солнцем.
Россия. Глубинка. Жуть.
Усталая женщина с тремя, нет, четырьмя детьми идет по пустой заснеженной улице (о, попасть бы мне туда сейчас). Один кулечек с ребенком у нее в руках, другой, самый старший, мальчишка в синяках и веснушках ведет за руку девчушку в слезах, а четвертый детеныш, как раз тот, про которого я чуть не забыл, держится за мамину юбку, тоже совсем малыш. У него на ручках по шесть пальчиков, представляете, и он сосет деревянную игрушку, ранее прибитую к полу, но старший братик сумел ее отодрать для него, чтобы ему было чем утешить себя в дороге. На женщине шерстяной платок, подаренной еще ее матушке на свадьбу ее матушкой, она перехватывает младенчика одной рукой и лезет в карман пальто за стареньким мобильным, и набирает кому-то. Так и так, некуда пойти, Сережа опять разбушевался, может быть, мы переночуем у тебя, ах нет, гости, отпуск, работа, понимаю-понимаю. И звонит она и звонит, и все не попадает на доброго человека. По улице по снегу гуськом проходит стая бездомных рыжих собак, рядом приезжает старенькая лада, оттуда пьяный женский смех и мужской гогот, где-то вдалеке проходит банда агрессивных лысых подростков с кастетами и пивом, снег падает, мороз крепчает, магазины закрыты на ночь, автобусные остановки замело. Дома полупустые, то деревянные, то старые пятиэтажки с вонючими подъездами, ветер воет безжалостно. И вдруг посреди этих унылых строений обнаруживается новенькое сверкающее здание с ярко-красной вывеской «помощь неблагополучным семьям».
И женщина заходит туда, а детки смиренно топают за ней. Там тепло, бесплатный чай, чистые полы, но обстановка без излишеств, поэтому как бы понятно, что все это по-настоящему, не для отмывания денег. И улыбчивая девушка с самым сердобольным сердцем в мире обнимает нашу бедную женщину, они вместе плачут над ее судьбой, а потом она провожает все семейство в чистенькую комнату, чтобы переночевать и прийти в себя, а на утро их ждет пособие на первое время и бесплатный психолог.
И нет, это не спойлер, это еще не означает, что Гера вот умер здесь в пустыне, а я выжил, чтобы передать его последние поручения. После путешествия по пустыне Гера мог находиться под впечатлениями от своих псевдо предсмертных переживаний, уйти из бизнеса и заняться благотворительностью, или же вернуться к прежней жизни, и его бы опять подстрелили месяца так через два, и он снова, умирая, вспомнил об этом фонде. Или все произошло в его глубокой старости.
Означает это совершенно другие вещи. Тот окровавленный гвоздь в доске был кармически создан для того, чтобы та бедняжка в шерстяном платке с детками получили кров во время сложного периода своей жизни.
— Мы встретились в странный временной период разных жизней, — говорит Герин отец с безумными глазами и подает руку помощи женщине с грустными глазами.
Вот и Герина жизнь не прошла зря.
У Геры сложилось такое мнение: у него была плохая семья, злой отец, кругом одни несчастья, поэтому он и вырос плохим, злым и причинял людям одни несчастья. Я же считал, по-другому. Злоба рождает сопротивление злу, а несчастья открывают дорогу сочувствию и любви. И пускай это далеко не всегда играет, но иногда же срабатывает. Мой стакан был всегда переполнен, но если уж выбирать, то он оказывался полным хотя бы наполовину.
Сам-то я был тем еще злодеем, добродетели во мне помещалось меньше. Но это все было от блажи и веселья, несчастье здесь было ни при чем.
А пока я рассуждал, мы продолжали наш путь. За мной уже тянулась длинная вереница следов от моих кроссовок и колес тележки. Моя кожа стала красной, как у лоха, на руках вспузырились мозоли. Мой мозг в черепушки плавился, если бы мне вдруг сделали трепанацию и вылили оттуда содержимое, пошел бы пар. Губы покрылись трещинками, рот пересох. Это, чтобы вы понимали, прошло уже несколько часов. Гера совсем заскучал, постоянно засыпал. Иногда, конечно, он открывал глаза и смотрел широко и испуганно, иногда постанывал, но больше все молчал. В небе летал падальщик.
Я вот пел.
Степь да степь кругом,
Путь далек лежит,
В той степи глухой,
Замерзал ямщик.
— Матушка моя! — вдруг заорал во все сухое горло Гера, и я перво-наперво подумал, что он имеет в виду «мать твою, заткнись».
— Семена все рассыпала… ой, матушка, да блюдца побитые… время еще до обеда…и Жужа щенков принесла, все пятнистые… а бабке валерьянке я накапал… а толку-то, кошелек пустой… челка отросла… недосол на столе, пересол на спине… калитка незакрытая… ой, матушка, матушка, не забирай меня! Не забирай меня, родная!
Гера то мямлил, то вдруг переходил на крик. Я подскочил к нему, страшно стало, жутко.
— Тихо-тихо, дружочек, твоей мамы здесь нет, тут только я, Джек. Это я, я, узнаешь меня?
Глаза у него были мутные, как у мертвой рыбины, я легонько хлопал его по щекам, и все пытался поймать его взгляд, но он блуждал все время мимо меня. Я сам бы заплакал, если бы в глазах осталась вода, очень мне не хотелось, чтобы Гера меня покидал, да и чтобы страшно так бредил и глючил не хотелось. У меня еще оставалась водичка в бутылке, почти полная, я поднес горлышко к его губам, и он вдруг так вцепился в нее, с неведомо откуда взявшейся силой, как гребучий кровопийца.
И я сразу вспомнил, как мы с ним пару лет назад были в Тайланде, сидели у бассейна ночью, а над нами летали здоровенные летучие собаки. И мы пытались их сфотографировать на телефон, Гера все хотел показать их Веронике, хотя и знал, что она будет ругаться, ведь они переносят опасные вирусы. У нас не вышло ни разу сделать четкий снимок, и мы тогда думали, что все богатства, смартфоны, ничего не стоят, если так и нельзя поймать прекрасный миг и показать его другому человеку. Какие-то насекомые в кустах стрекотали, наверное, цикады, пахло цветами, горели редкие окна отелей, а на ресепшне клевал носом услужливый таец, в сотни метрах от нас шумело море. Это все было прекрасно, и все не похоже на его маму, поэтому мне хотелось, чтобы Гера вдруг все это вспомнил и ощутил. Пускай бы даже вспомнил и крыс в переулках, и мешки с мусором, и нищих бродяжек на соседних улицах для полноты картины, это же необязательно счастьем из несчастья выводить.
И Гера вдруг вспомнил, может быть, я все это говорил вслух, так я испугался за него, что не осознавал себя в этот момент.
— В бассейне с морской водой я тебя чуть не утопил, — сказал Гера, взглянув на меня ясным взглядом.
И да, тогда, так и не сумев поймать летучую собаку в телефон, мы попрыгали в бассейн, вокруг никого не было, и мы вели себя как дети. Гера нырял и щекотал меня за ногу, я орал, брыкался, задевал его пятками по голове, хлебал воду. Очень я боюсь щекотки. И вот я сильно ему треснул по уху, и он потянул меня на дно, а я как-то по-лоховски поступил с воздухом и мало его заглотнул. Потом отплевывался на бортике, на который он меня вытащил. Гера хлопал меня по спине, то угорал, то беспокоился, а после — угощал меня выпивкой. Грубые мальчишеские игры, иногда с пушками, большими тачками и тюремными сроками, а иногда без лишних декораций — только вода и друг, радость одна и та же.
— Вечно ты помнишь самое плохое, — говорю я и улыбаюсь Гере, — Приколись, скоро нам начнут видеться миражи с водой, типа как у путников в пустыне. Тебе бы что привиделось? Мне бы, наверное, все же наша речка.
— Не люблю воду.
— Если ты даже в пустыне не любишь воду, то мне сдается, что у тебя бешенство.
Гера засмеялся, весь больной, с жутким взглядом, и я правда на секунду засомневался, нет ли у него бешенства.
Я смотрел несколько сезонов «докотра Хауса». И вот там у него была такая тема в диагностике, если он предполагает, что у пациента может быть два диагноза, а он не знает точно какой, но один из них смертельный, то он без подтверждения тупо начинал давать лекарства от второго, который лечится. Хорошая логика, если угадал, то пациент выздоровеет, если нет — то что уж тут поделаешь. Так вот, размышляя о том, что у Геры, ранение в живот или бешенство, я выбрал заболевание не с абсолютной смертельностью. Хотя, конечно, у меня были и другие причины подумать о том, что у него нет бешенства.
— Меня укусила бешеная кобра. Представь, все вводят мне антидоты от яда, а оказывается, что она всех наебала и заразила меня смертельной инфекцией.
Передают ли пресмыкающиеся бешенство? Я не знал.
— В пустыне они водятся, да? Где же ты ее снова нашел?
Гера был таким крутым. Однажды, когда он шел по джунглям, нас вели посмотреть, как растут маки, и вдруг перед Герой выскочила плюющаяся кобра и сделала то, что ей полагается: плюнула ядом прямо Гере в глаза. И знаете, что он сделал? Он со спокойным раздражением сказал «тварь», утер лицо обратной стороной ладони и тупо пошел дальше.
И в кадре в этот момент появляются и сами джунгли с огромными сочными листьями, лианами, криком обезьян, ядовитыми лягушками, рогатыми жуками, ловушками туземцев. Я не был уверен, что это реальная история из жизни Геры, но я ее представлял очень отчетливо.
— Той коброй была твоя мама, — говорит он, возвращая меня к нашему разговору.
Моя мама не была коброй, даже змеюкой ее сложно обозвать. Она определенно была каким-то животным, но скорее бойцовской собакой, или может быть смесью антропоморфного быка и курицы. Ударчик мама держала хороший все мое детство, плевалась вязкой слюной, пила за двоих, курила за четверых, и могла на пятый этаж без лифта не только продукты дотащить, да еще и пьяного батю в придачу. Такая вот не женская доля, мама была не просто огонь, мама была огнище.
Мама защитила меня дважды за мою жизнь, я это помнил отчетливо, как первый поцелуй, хранил в своем сердце крохи маминого сочувствия. Представьте мелкого такого школьного хулигана, который, курит, пьет, дерется, прогуливает уроки и грубит учителям. Шкет со зловредным взглядом, наглой ухмылкой, усыпанным веснушками носом, разбитыми кулаками, в спортивных штанах в полоску, и это был я, конечно. Был бы я в «Ералаше», у меня из кармана торчала бы рогатка, но в реальности из него выглядывал складной ножичек. И когда мои учителя еще не поняли, что работать надо мной абсолютно бесполезно, что я — безнадежная дыра подрастающего поколения, класснуха как-то сказанула моей матери, встретив ее на улице:
— Ваш младший сын ругается матом.
А вы представили такую каноничную учительницу в блузке, с пучком на голове, сжатыми губами, нервными бровями, которые в аниме бы напряженно так подергивались? Не буду отрицать, она была именно такой.
И вот в мамин быдло-мир врывается этот интеллигентный голосок, указывающий ей на то, что и сынок ее быдло, и само существование их оскорбляет таких воспитанных людей. Мама не почувствовала стыда или обиды, она, как обычно, разозлилась и традиционно сплюнула в пол.
— Это мое дело, как воспитывать моего сына, как он говорит, вас не должно… волновать. Ваше дело учить его таблице умножения.
Мать развернулась и ушла, оставив классную рукводительницу со своими оскорбленными чувствами. В этом мы с маман были схожи.
Другой случай был аналогичным, к матери заявились прямо домой.
— Ваш сын разбил фару моей машине и нацарапал на ней слово из трех букв, — говорил пухляш в дверях нашей худой квартиры, возмущенный, краснющий, гордившейся даже своей злостью.
И милостивым поступком.
— И если вы не хотите, чтобы я взамен нацарапал заяву в милицию…
Тут он сам себя оборвал на полуслове, его краснота сошла, он рассмотрел, наконец, хозяйку квартиры. Маман стояла, опираясь на дверной косяк, в зубах — сигарета, в руках — кухонное полотенце, в глазах — насмешка, в сердце — злость Вельзевула.
— Стручок, — сказала она, — последний раз помню твою прыщавую рожу на выпускном. Неужто придумал, куда пристроить свой стручок и нашел себе мамашу, купившую тебе колеса?
— О мой Бог, Морозова, — пролепетал пухляш, его челюсти едва подчинялись ему.
— Морозовой я как раз последний раз и была на выпускном.
— В восьмом классе.
— Теперь Быкова. Да что стоишь, заходи, обсудим твои проблемы с моим несовершеннолетним сыном. Я же все понимаю, я же помню, какие у тебя нежные чувства были в школе.
— Быкова? О Боже… Неужели за Бычару? Конечно,… этого стоило ожидать. Но вы вместе, это же кошмар,… полный кошмар и по отдельности, но вместе…
Пухляш тогда не стал строчить заявление и даже не спросил с матери денег.
Это была демонстрация двух случаев, когда мама была на моей стороне. В остальное время она называла меня уродцем.
Вечно у меня были проблемы из-за хуя. То не в то время сказал, то не в том месте написал, то не в ту промежность пытался пристроить. Это я снова про Веронику. Мои мысли все время возвращались к ней. Дело было не в том, что я ее любил, и даже не в моем чувстве вины перед другом. Герины мысли все время возвращались к ней, я это знал, а я сейчас настроился на его волну и думал как он.
Радио «бессонница», станция «прощание».
Это вообще строчки из песни группы «Тату», но звучит атмосферно, не правда ли? Конечно, не для двух бандитов в пустыне, один из которых умирает, а другой — очень крутой, но окажись над нами такие неоновые вывески даже здесь, мы бы все равно вписались в образ. Я вообще в детстве хотел стать режиссером, и вот в сериале про нас с Герой я бы обязательно заказал художнику неоновое название. Так что, ну если вдруг среди вас есть режиссер, то можно же сделать вот так?
Радио «дыра в животе», станция «прощание» заговорило:
— Я бы хотел хотя бы услышать Вероникин голос на прощание. Может быть, нам повезет поймать связь или нас правда подберут, и я бы успел ей позвонить.
Успел бы позвонить до того, как умрет. Выходило, что я сам думал о его логичном завершении, не то что Гера, ему-то вся эта кровяка еще больше наводила мысли о смерти.
— Да ты увидишь ее сам, будет в больнице тебя навещать. Ну когда ты в Москве окажешься, тут-то всякие геморрагические лихорадки, паразиты, это все не по ней. Так что какая станция «прощание», Гер?
— Станция «прощание»?
Пошел к чертям пессимистичный настрой, отныне только радио «спасение», станция «любовь». Радиоведущий Джек, частота два два восемь, сегодня в эфире специальные гости — Гера, Джек и Вероника.
И вот мы сидим на радиостанции в комнате с компьютерами, микрофонами, наушниками, микшерными пультами, эквалайзерами, поролоном на стенах. Я — красный, обгорелый, заводной, Гера — кровоточащий, перевязанный, больной, и Вероника — скучающая, брезгливая, одетая в пижаму с Микки Маусом. И мы значит, миленько так болтаем, перешучиваемся, ставим любимую музыку (моя — «Кровосток», Герина — «Гражданская оборона», Вероникина — «Die Antwoord»), а слушатели нас не видят и даже не могут заподозрить, что Герин живот прострелен, а Вероника так вообще в пижаме.
А теперь викторина!
В какой другой холодный петушиный угол можно переселить все население России?
Угадавшему — суперприз — глоток воды!
Правильно, Джек! Плутон! Да-да, вы знали, что размер Плутона, такой же, как площадь России? Такая наша страна великая.
Я сделал победный глоток воды, губы немножко разлиплись.
А раз повеяло русским духом, я снова пропел:
Завяжи смертельну рану
Подаренным мне платком,
А потом с тобою стану,
Говорить все об одном.
За нами тянулся длинный шлейф от следов моих кроссовок и Гериной тележки. Можно было представить, что тут прошлась огромная ящерица, вот лапки, вот полоса от пуза. Наверняка, много миллионов лет назад так и было, и она тащила за собой своего раненного дружка, которому прокусил живот тираннозавр, исповедующий другую религию. Хотя, скорее, это огромная ящерица была тут с чужой верой, забрела сюда с другой части Пангеи и даже и не знала, что через миллионы лет это будет иной континент.
А вы знали, что если еще через миллионы лет наши континенты сольются снова в суперконтинент, то он на девяносто процентов будет покрыт пустынями? Путешествуя по пескам, мы на самом деле выглядели футуристично. И давайте поспорьте мне, что наоборот, как древние евреи там или египтяне. Все относительно, братцы, история циклична, мир не постоянен, мгновение вечно.
Короче если человечество выживет, то это станет обычной активностью шкандыбать по пустыне. А я все ждал момента, когда и для меня бы тоже, а то я уже конкретно так подзаебался волочить ноги по песку.
А вот бы оказаться сейчас в поле, русском, родном, чтоб с ромашками, колокольчиками, бабочками-лимонницами, осами, колосками, раздольем. Я бы тогда к животу Геры подорожник приложил, сварил отвар и полевых трав, сплел бы венок из одуванчиков, чисто так для красоты уже. И солнце бы играло бы на паутине, отражалось в росинках, золотило бы кожу, не то что этот беспощадный уродец в небе над нами здесь. И если бы кому-то из нас в видениях пришла бы Вероника, она бы смеялась в лучах заходящего солнца в своей пижаме, летящей походкой продвигалась вперед, иногда оборачиваясь на нас, как в рекламе или клипе. И она бы так подходила этому полю, Вероника сама была, как майский жучок — бронзовая кожа, черные загнутые ресницы, как лапки. Впрочем, ее темные большие глаза похожи были на те, что виднелись у арабок из-под паранджи, поэтому и в пустыни ее фенотип пришелся бы к месту.
Потом бы, конечно, тот, кому пришло это видение, взвыл бы от его абсурдности. Вероника была не для полей. Однажды Гера вывез ее на шашлык за город, чтобы потусить с некоторыми нашими пацанами (закройте свои рты любители порнохаба), так Вероника с недовольной мордочкой провела все это время за обмыванием себя репеллентом, поиском клещей на травинках рядом с собой и запиванием антигистаминных таблеток. Если ей где-то и идти, улыбаясь, завлекающе оборачиваясь назад, откидывая рекламные волосы с лица, то так это по торговому центру. Она бы купалась в свете электрических ламп, неоновые вывески отражались в ее чудных глазах, кондиционер бы обдувал ее лицо. А что было бы в том ТЦ, чтобы Веронике там понравилось? Магазин прикольной азиатской яды с безумными упаковками, бутик роботов, айфонов и игр для приставок, океанариум, аптека, станция с аккумуляторами для мобильных, автоматы с газировкой, гелиевые воздушные шарики.
Кстати я где-то читал, что запасы гелия вот-вот истощатся на нашей планете, и в скором времени гелиевые шарики будут стоить долларов по сто! Не идея ли для стартапа? Значит, надо развить массовую истерию, что гелиевые шарики — это невероятно стильно, ну пока они еще стоят дешево да, и когда вот запасы гелия истощаться, люди все равно не смогут отказаться от них, так как уже будут обожать их так же, как фотографировать еду в инстаграм и носить тимберленды зимой. Вот смотрите.
Холл в здании цирка, сладкий попкорн, оглушающие песни как из истеричной шарманки, акробаты на ходулях, конфетти, фотографии с ручным медведем, детский смех и плач, яркие пугающие клоуны, свистульки, и ты поднимаешь дереализованную голову, а на потолке — цветастые шарики. А потом выходишь из этого сладкого куполообразного безумия в серый город, и в руках у тебя купленный шарик с веселым тигренком.
Детский день рождения, торт, подарки, уборка, замученный кот, разбитый цветочный горшок, орава шумящих пиздюков, шмыгающих носом, и тут они вдруг все увлекаются ловлей с потолка шариков с надписью «с днем рождения, принцесса», и родители на секундочку могут выдохнуть свободно. А потом папаня такой показывает деткам, какой же смешной голос будет, если надышаться гелием, и навеки веков становится кумиром для своей дочуры.
Еще: отличная декорация для вечеринки-сюрприза. Как в американских фильмах!
Вариант для стильной картинки, значит: гелиевый шарик с надписью «я тебя ненавижу». Или может быть «уебок».
А вот вернемся к артхаусу. Значит, наш главный герой — офисный работник. И значит, почти весь фильм (это короткометражка, если что, она еще будет кататься по разным кинофестивалям) нам показывают его обычный день, где он напряженно работает, пытается успеть до дедлайна, получает неодобрение босса, заваривает себе кофе в автомате, улыбается клиентам. Ну и как бы ничего прямо не говорит об этом, но зрителю понятно, что наш офисный работник постоянно чувствует пустоту, ему одиноко, даже противно от своей жизни. Этот чувак полностью потерялся в ней и не знает что он здесь делает. Реальный депрессняк, может быть, он даже глотает в кадре антидепрессанты, ну это на тот случай, если режиссер короткометражки не очень тонкий, и хочет более топорными способами показать состояние героя. Ну вот, а под конец фильма, у нашего офисного работника день рождения, и вдруг ему устраивают сюрприз, в кабинет собираются все другие офисные работники, там шарики на потолке, шампанское, торт со свечами, на именинника надевают дурацкую шапочку. И вроде бы все это очень весело, наш герой отвлекается на какое-то время, улыбается, даже смеется. Но вскоре эта картинка распадается, режиссер отчетливо так дает нам понять, что среди них нет ни одного близкого человека нашему офисному работнику, очень быстро все разъезжаются и наш герой остается один в пустой комнате с компьютерами, на потолке висят гелиевые шарики. Он стоит в дурацкой шапочке, в руках у него кружка с надписью «с днем рождения, чувак», и в нее он по привычке налил надоевший черный кофе. И вот он стоит прямо по центру своего офиса в идиотском виде и делает глоток из кружки. И в этот момент все шарики с потолка падают.
Конец.
Это типа был последний кадр нашей концептуальной артхаусной короткометражки.
Вот, и на самом деле я рассказал вам о Гере, Веронике и добавил экшена про арабов и калаши только для этого момента, чтобы привлечь вас послушать свою рекламу гелиевых шариков, и вы тоже начали их обожать, а потом когда они будут стоить по сто долларов, уже не могли жить без них. Потому что это мой стартап. И на самом деле я сейчас стою в переходе с ними, весь татуированный, накокаиненный, дикий, но я вовсе не бандит, а продавец шариков.
Но это же шутка, вы поняли, да? Просто еще одна дорожка, по которой я мог пойти на своем жизненном пути, но не выбрал ее. Так-то я бандит, международный преступник, торговец оружием.
— Хочешь шарик, Джорджи? — говорит Пеннивайз, как бы тоже участвуя в моей пиар-компании.
— Клоун в пустыни, — говорит Гера, — Это нефига не стремно.
И тогда-то я понимаю, что периодически говорю вслух. Мне аж стало неловко, и я не стал уточнять у Геры, что я еще озвучивал из своих мыслей.
— То есть, ты хочешь сказать, ты бы не испугался бы, да, если бы встретил клоуна в пустыне?
— Я бы воскликнул, Глори Аллилуйя, здесь где-то поблизости есть бродячий цирк, а значит рядом город! А если и нет, то по крайней мере, у этого цирка по любому имеется какой-то транспорт, и на нем они смогли бы довезти меня до больницы за те деньги, которые я могу им предложить. А я бы за спасение своей жизни дал бы им столько денег, что они могли бы построить свой маленький цирк на Цветном бульваре рядом с памятником Никулину.
— А если бы не было цирка? Если бы этот клоун был один? Не испугался бы, скажешь? Давай, повтори мне это, положив руку на сердце.
— По крайней мере, это все равно означало бы, что город близко, раз он смог сюда дойти.
— А это бы был клоун-психопат в мании. Знаешь, на какие изнуряющие вещи способны люди в психозе?
— Ты делаешь ситуацию все хуже и хуже. Тогда бы этот парень-псих, по крайней мере, помог бы тебе дотащить мою тушку в тележке.
— Ты просто невыносимый скептик, Гера. Не-вы-но-си-мый. Такого скептика нам и вдвоем с клоуном-психом не вынести, если ты понял мою игру слов.
— Удивительно, но да.
На самом деле не во всех ситуациях Гера оказывался таким скептиком, мы скорее с ним оба были мечтателями. Ну ни как мечтатели из фильма, где два смазливых парня занимаются эротикой с Евой Грин, хотя, может быть, я и хотел бы. И с Евой Грин хотел бы, и как вы поняли, что я постоянно провожу аналогию с Вероникой, с ней втроем тоже бы хотел. В такой ситуации жаль, что она не были ничьей из нас сестрой, хотя виделись в этом и несомненные плюсы.
— Кстати, одного клоуна в пустыне я все-таки встретил, — сказал Гера.
Я нагнулся через тележку к Гере, к самому его лицу, так, что мой лоб находился, где его подбородок и наоборот. Человек-паук бы одобрил, не будь он гомофобом, а я уверен, что он им был, потому что иначе бы он не стал бы моим любимым супергероем. Герина кожа мне казалась сероватой, а белки глаз желтоватыми. Странно, ведь он должен быть красным, как я, хотя может быть, помог сооруженный мной навес от солнца над ним. Впрочем, ничего странного.
А мне всегда могло и показаться, тени исказили цвет его лица, а мое зрение подожгло солнце.
— Мне будто лучше, — сказал Гера, — был момент, когда мое сознание от меня ускользнуло, но сейчас у меня в голове очень ясно. Это же хороший знак?
— Конечно, хороший! Когда становится лучше в чем либо, это всегда хороший знак, не надо ничего омрачнять.
Гера медленно опустил веки, типа кивнул, и, о чудо, снова их поднял. Я улыбаюсь ему, я рад этим векам, которые открываются.
— Ебало у тебя, конечно, красное.
— А у тебя вообще серое, будто бы ты умер три дня назад, — тут же говорю я, совершенно не подумав, как это хреново для него должно быть звучит. Знаете, вы можете шутить про рак, но не стоит делать этого в хосписе, правильно? Неправильно, скажете вы? Про рак вообще нельзя шутить?
Короче заходит мужик в кабинет врача и говорит:
— Доктор, у меня рак!
Врач, открывая холодильник:
— Отлично, у меня пиво.
Не самый смешной анекдот, согласен, может быть и не стоит шутить про рак. Но вот в моей интерпретации этот доктор и этот пациент с раком, наверное, даже некурабельным, после этого отправились бы вместе пить пиво. Они бы сидели бы на каком-то пустыре (подходила бы и пустыня, но хватит ее на сегодня), врач до сих пор был в халате, но уже снял белую шапочку, пациент тощий, но не убитый печалью до конца. Они бы пили холодное пиво прямо из бутылок, курили бы сигареты и разговаривали бы о смысле жизни. Док бы рассказывал ему о других пациентах со смертельными диагнозами, как они справлялись, но и как нет, а пациент бы поведал ему о своей жизни, и постепенно приходил бы к выводу, что если он и не все делал лучшим образом, то тем не менее, все это было хорошо.
Все было прекрасно и ничуть не больно, как любил писать Курт Воннегут.
Еще я читал про одного мужика, который выставил в интернет фотографию, где у него на лице видна злокачественная опухоль, и он попросил пользователей пошутить про это. Ну и люди включили черный юморок, мужик сам отшучивался, а после написал всем спасибо, ему стало легче. Так что скажите не шутить про рак этому парню, прежде чем кого-либо осуждать.
А пока я все это думал, Герины глаза расширились от моей неосторожной фразы. Он хоть и на секунду, но все-таки посмотрел на меня по-оленьи забито. Но он тут же злобно оскалился.
— А ты выглядишь так, будто тебя черти петушили три дня в адском котле во все щели.
— А-а-а! Помогите! Оно еще разговаривает! — закричал я.
В Гере было хорошо то, что он умел посмеяться над собой.
— А я умер три дня назад, Джеки, ты уже три дня один в пустыне, разговариваешь сам с собой. Джеки, ау, очнись!
Прозвучало жутковато, и я продолжил по-клоунски так орать. И от жары, от моей неудобной позы головой вниз, как вы понимаете, я все еще стоял, нависая над Герой, у меня закружилась голова, все помутнело, и мне показалось, что я теряю сознание. Я полетел вниз, перекувыркнулся через тележку и упал головой прямо на Герин живот. Воняло.
Гера завыл, ослабшими руками, пытаясь столкнуть меня, и от вони, крика и неудобства, я и не потерял сознание окончательно. Я шлепнулся на горячий песок.
Небо надо мной было таким голубым, как сапфир. По нему летал черный ворон. Гера кричал, руки жег песок. У меня была девушка, ее звали Дина, и однажды я подарил ей сережки со здоровенными сапфирами. И вот передо мной было только это небо, и я представил, как Дина наклоняется ко мне, подставляя ушко, чтобы я его поцеловал, и все мое поле зрение заполняет этот голубой сапфир. У Дины было низкое давление, поэтому она всегда казалась на ощупь холодненькой. Вот бы ее ушко сюда да тонкие пальцы мне на лоб.
И любил же я ее, зачем мне понадобилась Вероника?
Картинка передо мной стала собираться. До этого я думал, что вижу чистое голубое небо, а когда оно стало по-настоящему четким, то понял, что оно лежало перед моими глазами такими размытыми Вангоговскими мазками.
Я вскочил на ноги.
— Герыч, Герыч, прости, — я стал крутиться вокруг него, повязка на животе лишь немного промокла от крови. Я поправил навес над Герой, погладил его горячий лоб, нос, руки. На его глазах снова выступили слезы и мне захотелось из облизать, такой сушняк был.
— Тихо, тихо, тихо, — говорил я, качая его, — У кошечки болит, у собачки болит, у лошадки болит, а у Герюши пусть не болит.
— У кошечки пусть болит, у собачки пусть болит, — повторял за мной Гера, вцепившись мне в руку, а потом вдруг весь как-то расслабился, обмяк, что я в первое мгновение даже испугался.
— У лошадки заболело, — сказал он, — Твое заклинание сработало, болеть перестало.
И мы поехали дальше.