Фальшивое Сердце. История одного контракта

Визуализация главных героев

Со Джин

Тэ О

ПРОЛОГ

Капельница отсчитывала смерть не звуком, а светом. Каждая прозрачная капля падала в пластиковую колбу с такой размеренной неторопливостью, будто время здесь имело другой вес, более тяжёлый, более липкий, чем там, за окнами больницы «Тэджон Святой Марии». Со Джин сидела на пластиковом стуле, который за два месяца научилась ненавидеть всеми мышцами своего восемнадцатилетнего тела. Спинка давила ровно между лопаток, сиденье было чуть тёплым от её собственного тела, потому что она не вставала уже четыре часа с тех пор, как медсестра Хан сменила капельницу и сказала тем голосом, которым говорят родственникам безнадёжных: «Дышите глубже. Ей нужна ваша энергия».

Со Джин не знала, как перерабатывать свою жизнь в энергию для матери. Она сидела и пыталась дышать так, чтобы звук её вдохов доходил до кровати, где под бежевым одеялом лежало тело, которое ещё три года назад таскало её за ухо из интернет-кафе, а теперь даже моргать умело только через раз.

Палата была рассчитана на четверых, но остальные три койки пустовали. Соседка справа умерла в прошлый вторник, когда Со Джин вышла купить кофе из автомата. Она вернулась, а кровать уже застилали свежей простынёй. Медсёстры делали это с профессиональной безмятежностью, и Со Джин тогда впервые поняла, что значит слово «регламент». Смерть здесь была просто пунктом в журнале учёта. Койка слева опустела ещё раньше, пациентку перевели в хоспис, что звучало как приговор, но мать Со Джин почему-то обрадовалась: «Значит, мне пока рано». Она улыбнулась тогда, и в её улыбке было столько надежды, что Со Джин захотелось разбить об стену монитор, который показывал ровные линии сердцебиения слишком ровные, слишком спокойные для человека, который медленно превращался в тень.

Четвёртая койка, напротив, пустовала уже неделю. На ней оставили подушку с пятном чужой крови: маленьким, бурым, похожим на карту неизвестной страны. Со Джин смотрела на это пятно каждый раз, когда поднимала глаза от телефона, и каждый раз думала: кто-то здесь умер, а его кровь осталась. Будет ли где-нибудь пятно от её матери? Или её смерть будет чистой, стерильной, как хирургические перчатки?

Мать спала. Или не спала, просто лежала с закрытыми глазами, а аппараты дышали за неё. В последнюю неделю она открывала глаза всё реже, а когда открывала смотрела в потолок с таким выражением, будто видела там кино, которое никто больше не мог посмотреть. Со Джин иногда звала её: «Омма, омма», — и тогда взгляд медленно, как подводная лодка, всплывал к поверхности реальности. Мать улыбалась. Говорила: «Иди домой, отдохни». И снова уходила в своё кино.

Со Джин не хотела домой. Дом был однокомнатной квартирой в старом районе Тэджона, где пахло газом и чужими голосами из-за стен. Дом был местом, где на столе лежали недочитанные книги матери: романы Ли Чхон Джун, которые та перечитывала по десять раз, потому что новые покупать было не на что. Дом был тишиной без материнского кашля, и эта тишина пугала больше, чем любой звук.

Поэтому она сидела в больнице. Смотрела на капельницу. Считала капли — сто двадцать в минуту, ровно две в секунду, если аппарат работает нормально. Сегодня он работал нормально. Сегодня был хороший день.

В коридоре кто-то плакал. Женщина, наверное, голос был высоким, ломким, похожим на звук рвущейся ткани. Плач длился недолго, минуту, может, две, а потом резко оборвался, будто плачущую заткнули силой. Со Джин подумала: ещё одна. Ещё одна семья узнала, что чудес не бывает. Она не встала посмотреть. За два месяца она научилась не смотреть. Чужая боль прилипает, как капельницы если подойдёшь слишком близко, потом не отклеишься.

Ровно в семь вечера пришла медсестра Хан, женщина лет сорока с лицом, которое никогда не улыбалось, но и не хмурилось. Она просто существовала в своём рабочем пространстве, как ещё один аппарат жизнеобеспечения. Проверила показатели, записала что-то в планшет, поправила одеяло на матери. Её пальцы были холодными, Со Джин это заметила, когда медсестра на секунду коснулась её руки, передавая бумажку.

— Оплата за следующую неделю. До пятницы нужно внести, иначе переведём в общую палату.

— Я поняла, — сказала Со Джин.

Голос звучал чужой. Иногда она забывала, как он звучит, потому что говорить в этой палате было не с кем. Мать не отвечала. Медсёстры не слушали. Другие родственники, если они появлялись, смотрели сквозь неё, как сквозь стекло.

Медсестра Хан ушла, и Со Джин осталась одна с бумажкой в руке. Сумма была написана чёрной ручкой — 430 000 вон. Почти половина её месячной зарплаты в кафе «Утренняя роса», где она мыла посуду по ночам и иногда воровала просроченные кексы, потому что есть было нечего. Но сейчас она не думала о деньгах. Она думала о том, что следующая неделя, возможно, последняя. Врач сказал это вчера, выбрав слова, которые должны были звучать мягко, но резали как скальпель: «Мы сделали всё, что могли. Сейчас речь идёт о качестве оставшегося времени».

Качество оставшегося времени. Со Джин ненавидела эту фразу. Качество — это когда мать могла выпить свой любимый томатный сок без трубочки. Качество — это когда она смеялась, даже если смех превращался в кашель. Качество — это когда она открывала глаза и узнавала дочь.

А сейчас качество измерялось тем, что аппарат пикал ровно, а не прерывисто.

В палате стало темнеть. За окном, больничный двор с единственной сосной, которую украсили к прошлому Рождеству и так и не сняли гирлянду. Теперь она висела мёртвой змеёй, перегоревшая и ненужная. Со Джин смотрела на неё и думала о том, что Рождество было три месяца назад. Тогда мать ещё могла сидеть. Они вместе смотрели телевизор, и мать сказала: «В следующем году купим живую ёлку. С запахом». Со Джин кивнула, хотя знала, что денег нет. Иногда ложь была единственным способом сохранить улыбку на лице того, кто умирает.

Визуализация пролога

ГЛАВА 1

ВСТРЕЧА В КАФЕ

Тэджон встречал её дождём.

Со Джин стояла на крыльце кафе «Дебеки» ровно в три часа, но не заходила. Она смотрела на серое небо, которое опустилось так низко, что казалось можно дотянуться рукой и разорвать эту ватную тяжесть. Дождь был не сильным, тем назойливым, осенним, который не промочит до нитки, но сделает так, что ты будешь мокрым весь день. Капли падали на её волосы, стекали по шее за воротник чёрного пальто, единственного пальто, которое у неё было, купленного три года назад на распродаже, слишком тонкого для октября, но другого не было.

Она не спала третьи сутки. После похорон прошло два дня, а она так и не смогла заставить себя лечь в кровать, ту самую, где спала мать, где до сих пор пахло её лекарствами и её телом. Со Джин сворачивалась клубком на полу, на старом матрасе, который они держали для гостей, хотя гостей у них никогда не было. Она закрывала глаза и видела: монитор, прямую линию, бесконечный звук, который не прекращался даже в тишине квартиры.

В кармане пальто лежала визитка. Она помялась, края залохматились, но телефон был всё так же чётко выдавлен в плотной бумаге. Со Джин перечитывала его на автобусной остановке, в автобусе, на ходу, когда шла от остановки к кафе, каждый раз думая: «А не позвонить ли сказать, что я передумала?» Но телефон оставался в кармане, а ноги несли её вперёд, потому что возвращаться было некуда. Пустая квартира ждала её с открытым ртом холодильника, где стояла только полбанки кимчи и наполовину съеденная буханка хлеба. Счёт за больницу лежал на столе, придавленный кружкой, из которой мать пила воду в последний день.

Она толкнула дверь кафе.

Звон колокольчика прозвучал слишком громко в её голове, но внутри никто не обернулся. «Дебеки» оказалось маленьким заведением в старом районе, с деревянными столами, потёртыми кожаными диванами и запахом кофе, который смешивался с запахом старых книг. На стеллажах вдоль стен стояли потрёпанные тома, кто-то приносил свои книги в обмен на скидку, и они так и остались здесь, никому не нужные, собирающие пыль и чужие взгляды.

Со Джин оглядела зал. В кафе было три посетителя: девушка с ноутбуком в углу, пожилой мужчина с газетой и женщина, которая кормила ребёнка печеньем. Тот, кто назначил встречу, ещё не пришёл. Или уже был здесь, но она его не узнавала. Она выбрала столик у окна, такой, откуда видна и входная дверь, и улица. Села на диван, сняла пальто, положила его рядом. Под пальто была старая серая кофта, которую мать связала ей три года назад. Тогда она казалась безвкусной, и Со Джин никогда её не носила. Теперь она влезла в неё каждое утро, потому что это был единственный способ чувствовать мать, шерсть царапала шею, напоминая: «Я здесь. Я пока здесь».

Официантка, девушка лет двадцати с усталыми глазами и пирсингом в носу, подошла через минуту.

— Что будете?

— Американно, — сказала Со Джин. — Большую.

— Ещё что-то?

Со Джин покачала головой. У неё было ровно 15 000 вон в кошельке, остатки от того, что она отложила на оплату больницы. Теперь больница не нуждалась в деньгах. Мать была мертва, и долг, наверное, спишут. Или не спишут. Она не знала. Она вообще мало что знала о том, как мир устроен после смерти.

Кофе принесли быстро. Чёрный, горький, слишком горячий. Со Джин обожгла язык, но не почувствовала боли, язык был таким же онемевшим, как и всё остальное тело. Она смотрела в окно на дождь и думала о том, что ровно неделю назад она сидела у кровати матери, держала её за руку и читала вслух детектив про сыщика в прибрежном городе. Мать тогда улыбнулась, в последний раз. Со Джин запомнила эту улыбку: кривую, потому что левая сторона лица уже не слушалась, но искреннюю, детскую, благодарную.

«Спасибо, что ты у меня есть», — сказала мать.

А через три дня её не стало.

— Простите, это место занято?

Со Джин подняла голову.

Перед ней стоял парень. Её ровесник, или чуть старше, судя по уверенности, с которой он держался. Высокий, с тёмными волосами, уложенными так, будто он только что вышел из салона, а не под дождь без зонта. На нём была чёрная куртка из мягкой кожи, белая футболка, узкие джинсы и кроссовки, которые стоили больше, чем вся одежда Со Джин вместе взятая. Лицо, красивое, но какое-то… пустое. Как у манекена в витрине. Правильные черты, ровный нос, чёткая линия челюсти, но глаза тёмные, глубокие, смотрели без всякого выражения. Не холодно. Не тепло. Просто никак.

Со Джин моргнула.

— Я жду человека, — сказала она.

— Я знаю, — ответил парень. — Это я.

Она не поверила. Или не хотела верить. Она ожидала увидеть мужчину с визитки — Ким Мён Хуна, «старшего менеджера отдела специальных проектов», человека лет сорока с дорогим костюмом и лицом, которое видело слишком много смертей. А перед ней стоял подросток. Подросток, который даже не промок под дождём, потому что от чёрного зонта, который он держал в руке, не осталось и следа. Зонт был сложен и аккуратно прижат к ноге.

— Ты? — переспросила Со Джин. В её голосе прозвучало что-то между смехом и отчаянием. — Тот, кто написал «приходите, когда всё закончится»? Ты?

— Не я, — спокойно сказал парень. — Мой отец. Но он не мог прийти. Поэтому я здесь.

— Твой отец — Ким Мён Хун?