Фантомная боль

Глава 1 . Взгляд в никуда.

12 марта, 19:47
Университетская клиника нейрохирургии, Москва

Сначала была вспышка.

Она не принадлежала этому миру — слишком белая, слишком чистая, словно кто-то распахнул дверь в ад и оттуда ударил светом рая. Арсений Громов еще успел подумать, что так не бывает. Ад не может быть таким ослепительным.

А потом пришел звук.

Звук был старым, тяжелым, вязким. Он не ударил — он вдавил. Воздух схлопнулся в ледяной кирпич и впечатался в грудь с такой силой, что Арсений перестал дышать раньше, чем понял, что произошло что-то страшное.

Взрыв.

Мысль пришла откуда-то со стороны, чужая и запоздалая. Сознание работало рывками, как старый кинескоп, который долго разогревается перед тем, как показать картинку.

Он падал. Нет, не падал — его несло. Воздушная волна, горячая и липкая, как дыхание огромного зверя, швырнула тело через операционную. Арсений успел увидеть, как мимо проплывает разбитый монитор, фонендоскоп, чья-то рука в синей перчатке, оторванная по локоть. Рука все еще сжимала скальпель.

Скальпель. Операция. Мы были на операции.

Память включилась с противным скрежетом. Четвертая пластика позвоночника за сегодня. Пацан, восемнадцать лет, мотоцикл, «спасите, доктор, я только поступил в универ». Родители в коридоре, мать сжимает иконку Николы Угодника, отец стоит каменным истуканом, только желваки ходят.

Арсений ударился спиной о стену. Боль была тупой, далекой, словно не его. В ушах звенело так, что хотелось вырвать собственные барабанные перепонки, только бы это прекратилось. Он сполз по стене вниз и увидел ноги.

Ноги были женскими, в туфлях на низком каблуке, какие носят медсестры, когда смена длится по четырнадцать часов. Туфли были белыми, но теперь они стали красными. Красный растекался по белому, как варенье по скатерти.

Лена.

Имя упало в пустоту и не вызвало ничего. Ни страха, ни боли, ни узнавания. Только холод. Бесконечный, космический холод, от которого сводит зубы и останавливается сердце.

Она лежала в трех метрах от него. Лица не было видно — только затылок, русые волосы, собранные в тугой пучок, и тонкая золотая цепочка, которую он подарил ей на четвертую годовщину. Цепочка блестела в кровавой каше, и этот блеск был самым страшным, что Арсений видел в своей жизни.

Лена.

Он попытался встать. Тело не слушалось. Ноги стали ватными, чужими, словно их пришили к туловищу во сне и забыли подключить нервы. Арсений заскреб пальцами по плитке, подтягивая себя вперед, к ней. Один метр. Второй.

Лена.

Она пошевелилась.

Это было невозможно. Там, где она лежала, не могло быть жизни. Стена за ней была черной от копоти, на полу валялись ошметки того, что минуту назад было людьми. Но Лена пошевелилась. Медленно, с усилием, словно поднимая на плечи всю тяжесть рухнувшего мира, она повернула голову.

Арсений увидел ее лицо.

Оно было целым. Чудо, случайность, насмешка судьбы — осколки и пули прошли в миллиметре, оставив только глубокую царапину на скуле. Лена смотрела на него, и в ее глазах не было боли. Там было что-то другое. Что-то, чего Арсений не мог понять.

Страх? Нет. Вина? Тоже нет. Скорее... прощание.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, и в этот момент пол под ними дрогнул снова. Где-то в недрах разрушенного здания рвануло во второй раз, слабее, но достаточно, чтобы обрушить перекрытия.

Арсений закричал. Он не слышал своего крика, но чувствовал, как рвется горло. Он рванулся к ней, выбросив вперед руку, цепляясь пальцами за воздух, за щебень, за жизнь...

Лена улыбнулась.

Это была та самая улыбка, из-за которой он бросил ординатуру в Берлине и вернулся в Москву. Из-за которой работал по ночам, брал самые сложные операции, не спал сутками. Из-за которой жил.

А потом потолок рухнул.

---

Сентябрь
Неизвестное место

Сознание возвращалось по частям, как дешевый пазл, где детали не подходят друг к другу.

Первым вернулся слух. Размеренное попискивание аппаратуры, далекие шаги, приглушенный голос: «Давление сто на шестьдесят, пульс нитевидный...»

Потом — обоняние. Больница. Стерильная чистота, хлорка, лекарства и еще что-то сладковато-приторное, от чего подкатывала тошнота. Смерть? Нет. Страх. Так пахнет страх.

Арсений попытался открыть глаза и понял, что веки налиты свинцом. Ресницы слиплись, словно их заклеили. Он дернулся, пытаясь сесть, и тело пронзила такая боль, что темнота перед глазами вспыхнула алыми сполохами.

— Тише-тише-тише, — женский голос, молодой, испуганный. — Лежите, пожалуйста, лежите. Вам нельзя двигаться.

Чьи-то прохладные пальцы коснулись его лба. Арсений заставил глаза открыться.

Сначала все плыло. Белое пятно распадалось на части, собиралось заново, распадалось опять. Потом картинка стабилизировалась. Он увидел потолок. Белый, высокий, с лампами дневного света. Повернул голову — насколько позволила дикая боль в шее — и увидел девушку в медицинской форме.

Молодая, лет двадцать пять, русые волосы убраны под шапочку, большие серые глаза смотрят с тревогой и любопытством. На бейджике: «Вера Соболева, медсестра-анестезист».

— Где я? — спросил Арсений.

Голос был чужим. Хриплым, скрипучим, словно он не пользовался им несколько лет.

— В Центре восстановительной медицины, — быстро ответила девушка. — Вас привезли... ну, неважно. Главное, что вы живы. Доктор Родин скоро будет, он все объяснит. А пока постарайтесь не двигаться и не волноваться. Вам сделали сложную операцию, и...

— Лена, — перебил Арсений.

Девушка вздрогнула и отвела глаза. Это движение длилось долю секунды, но Арсений, нейрохирург с пятнадцатилетним стажем, привыкший читать по лицам больше, чем по кардиограммам, увидел в нем все.

— Где моя жена? — спросил он жестче.

Вера молчала. Она смотрела куда-то в сторону, на монитор, на котором скакали непонятные кривые, на капельницу, на дверь — куда угодно, только не на него.