Фигура

Алексей вынырнул из забытья с одним только чувством — пиздец, он сейчас сдохнет. Лёгкие горели, грудную клетку распирало изнутри, будто туда насосом накачали воздух и забыли выпустить, а снаружи давила хуева туча тяжести, вдавливала в матрас, не давала сделать ни единому гребаному вздоху. Он знал это состояние, мать его, наизусть. Сонный паралич, старая мразь, которая таскалась за ним с юности. Обычно в такие моменты мозг метался в липкой панике на грани сна и яви, орал телу: «Вставай, блядь, шевелись!» — но тело было ватным, дохлым, чужим. Алексей усвоил правило, вызубрил его, как «Отче наш»: не поддаваться ужасу, сосредоточиться на кончиках пальцев, заставить себя дёрнуть хотя бы мизинцем, и тогда кошмар отпустит, мышцы обретут подвижность, и он снова сможет дышать.

Но в эту ночь всё пошло по пизде.

Веки не слушались, но он видел. Сквозь серую, колеблющуюся муть, сквозь призрачный свет уличного фонаря, что просачивался сквозь щель в шторах, он чётко, мать его, до тошноты чётко разглядел фигуру, которая сидела у него на груди. Это было не сгусток тьмы, не глюк переутомлённого мозга. У этой суки были совершенно отчётливые очертания человека — сгорбленного, напряжённого, как хищник перед хуй знает каким пиздецом. И глаза. Два горящих угля в пустоте, два окна в преисподнюю, которые смотрели на него не моргая, с пугающим, вымораживающим душу вниманием. Во взгляде этом читалась чистая, беспримесная ненависть, от которой кровь стыла в жилах.

Паника, дикая, животная, доселе неведомая, захлестнула Алексея с такой силой, что в груди что-то щёлкнуло и оборвалось нахуй. Он дёрнулся всем телом, сбросил с себя оцепенение диким, конвульсивным усилием и вскочил на кровати, хватая ртом воздух так жадно, словно вынырнул из глубокой воды после трёхминутного заплыва. Комната была пуста. Сердце колотилось где-то в глотке, готовое выпрыгнуть и убежать нахуй без него, пижама прилипла к спине от ледяного, липкого пота. Он включил свет, зажёг все лампы, какие только были в этой квартире, обшарил взглядом каждый угол, заглянул под кровать, в шкаф, за шторы. Никого. Тишина. Только гулко стучит кровь в висках, как отбойный молоток.

«Сонный паралич, просто сонный паралич, — твердил он себе, наливая трясущимися руками воду из графина и расплёскивая её, нахуй, по полу. — Галлюцинации на грани сна и яви. Со мной такое бывало, просто раньше я не видел ничего так чётко». Но эти глаза, горящие, ненавидящие, стояли перед внутренним взором слишком отчётливо, слишком, блядь, реально, чтобы быть просто игрой воображения. Слишком.

На следующий день он убедил себя, что это был просто особенно яркий, запоминающийся эпизод, каких в его жизни было до хуя. Он выжрал успокоительное, принял контрастный душ и лёг спать пораньше, стараясь гнать от себя мрачные мысли. Однако на следующую ночь, когда он вошёл в спальню после привычных вечерних ритуалов — почистить зубы, налить воды, проверить, блядь, замки — он замер на пороге, как вкопанный. В стареньком кресле в углу, том самом, куда он складывал шмотки перед сном, сидела тёмная фигура. Она не двигалась. Просто сидела, сложив руки на коленях в подчёркнуто терпеливой, выжидательной позе, и смотрела на него своими углями. Алексей замер, боялся дышать, боялся спугнуть наваждение или, наоборот, привлечь его внимание к своей никчёмной тушке. Протирая глаза дрожащей ладонью, он сделал шаг вперёд, и фигура растаяла, растворилась в воздухе бесшумно, как дым от сигареты, оставив после себя только ощущение ледяного холода и неотвязного чужого взгляда, которым, казалось, был пропитан сам воздух комнаты.

С этого момента тварь стала являться ему везде, сука. Днём, в отражении выключенного телевизора, он видел смутный силуэт у себя за спиной, и, резко обернувшись, никого не находил, только сердце колотилось, как бешеное. Вечером, бреясь перед зеркалом в ванной, он ловил краем глаза тёмное пятно вместо своего лица, и когда поворачивал голову, чтоб вглядеться нормально, мать его, зеркало отражало лишь его самого — бледного, осунувшегося, с затравленным взглядом и тёмными кругами под глазами, как у законченного наркомана. Ночью фигура не давала спать, стоя в изголовье кровати и буравя его спину немигающим взглядом, и тогда Алексей перестал спать вовсе, нахуй. Выключал свет только под утро, когда падал в постель от полного изнеможения, уже не в силах бороться с усталостью. Глаза фигуры стали больше, они полыхали во тьме уже не просто злобой, а злорадством, насмешкой, торжеством. Ей, суке, нравилось его мучить. Нравилось видеть, как он боится.

Он пошёл к психиатру. Это казалось единственным разумным шагом в этом море безумия. Пожилая женщина в строгих очках внимательно выслушала его сбивчивый рассказ, кивала головой, задавала правильные вопросы — про стресс на работе, про наследственность, не было ли подобного дерьма у родственников. Выписала рецепт на сильные транквилизаторы и посоветовала, блядь, побольше гулять на свежем воздухе, желательно в парке, подальше от городской суеты. Таблетки притупляли страх, делали Алексея сонным, апатичным, безразличным ко всему этому пиздецу, но фигура не исчезала. Она стала более размытой, словно дрожащей на границе зрения, как марево над асфальтом в жару, но никуда, сука, не уходила. Стоило эффекту лекарства ослабнуть, как она вновь обретала пугающую чёткость, и эти горящие глаза жгли его сильнее прежнего, будто злились на его попытки спрятаться от них в химическом забытьи.

Отчаявшись, он, человек рациональный, инженер по образованию, далёкий от всякой хуйни вроде мистики, пошёл к экстрасенсу. Та женщина, цыганского вида, в пестром платке и с тяжёлым взглядом, жгла свечи в полумраке, шептала что-то неразборчивое над его фотографией и водила над его головой тяжёлым серебряным крестом, который, кажется, царапал кожу. В душной квартире, пропахшей ладаном, воском и кошачьей мочой, Алексей чувствовал себя последним долбоёбом. Бабка, шамкая беззубым ртом, содрала с него кучу денег, сказала, что на нём «родовое проклятие на одиночество», идущее от прабабки, которую бросил жених, и дала оберег — холщовый мешочек с какими-то сухими, горько пахнущими травами и маленькой, непонятной косточкой. Мешочек, разумеется, не помог ни на хуй. В первую же ночь после визита к «целительнице» фигура стояла прямо над ним, склонив голову набок, словно изучала, оценивала его жалкую попытку защиты и тихо ржала над этим долбоёбом.