Фиктивный брак и курицы

Глава 1. Тот, кто выжил

Говорят, род Грайфов разорился, старый барон все проиграл в карты.

Это была первая новость, которую Седрик услышал, когда через год вернулся в опустевшее имение. Люди в деревне отводили глаза, шептались по углам, но никто не сказал всей правды. Никто не посмел.

Правда была страшнее.

---

Отец Седрика, граф Ричард Ренье, не был игроком. Он был птицеводом. Чудаком, который вместо балов и охоты пропадал в птичнике, возился с кормами, записывал в толстые тетради температуру яиц и привередливость несушек. Мать, Елена, сначала ворчала, а потом сама втянулась — помогала, записывала, лечила заболевших кур отварами по бабушкиным рецептам.

К тридцатому году их брака у Ренье была уникальная порода. Мясо — белое, нежное. Купцы приезжали за сотню вёрст, выстраивались в очередь, платили тройную цену. Имение процветало.

Седрик рос в этом мире — пахнущем сеном, пером и мамиными пирогами. Он знал каждую курицу, помнил, какая любит гречиху, а какая — просо. Но отец хотел для него другой судьбы.

— Ты будешь учиться, — говорил он. — Управлять имением — это не курам хвосты крутить. Это счета, налоги, переговоры. Ты должен стать лучше меня.

Седрик уехал в город. Писал письма раз в неделю, получал ответы — ровные, спокойные, чуть скупые. «Всё хорошо. Учись. Мама кланяется».

Он не знал, что в это время его сосед, Карл фон Грайф, спускал в карты последнее.

---

Фон Грайф был из тех людей, у которых всегда слишком много амбиций и слишком мало ума. Он хотел жить как в столице, а доход имел как в захолустье. Долги росли, кредиторы наступали на пятки, и тогда он придумал план.

Земли Ренье примыкали к его владениям. Если бы они разорились, можно было скупить всё за бесценок, продать часть, расплатиться с долгами и ещё остаться с прибылью. Оставалось только убрать конкурента.

Яд в корм подсыпали ночью. Просто, дёшево и почти недоказуемо. Птицы начали дохнуть — сначала по десять, потом по двадцать, потом по сотне. Отец метался, не понимая, что происходит. Он пробовал менять корма, звал ветеринаров, поил кур отварами. Ничего не помогало.

Мать держалась две недели. А потом сердце остановилось прямо на кухне, когда она месила тесто для пирогов.

Седрик приехал на похороны.

Помнит, как отец стоял у гроба — высохший, почерневший, будто сам уже наполовину умер. Помнит, как обнимал его и шептал:

— Я вернусь. Через полгода. Только доучусь. Ты держись, слышишь? Не сдавайся.

Отец кивнул. Молча.

А потом писал письма. Ровные, спокойные: «Всё налаживается. Новых кур завёл. Учись, сынок».

Седрик верил.

Глава 2. Последнее письмо

Письмо от Марфы пришло в середине мая, когда Седрик сдавал очередной экзамен.

Старая служанка писала коряво, с ошибками, но смысл был ясен до дрожи: «Барин плох совсем. Приезжайте, батюшка, не ровен час».

Он бросил всё и выехал той же ночью.

В имение въехал на рассвете. Увидел заросший двор, заколоченные окна, пустой птичник с провалившейся крышей. И понял, что врать отец умел не хуже, чем кур разводить.

Ричард лежал в своей комнате — там, где раньше сиживал над дневниками. От него осталась половина: кожа да кости, обтянутые жёлтой пергаментной кожей. Глаза провалились, губы потрескались.

— Сын... — прошептал он, когда Седрик опустился рядом на колени. — Ты приехал.

— Я же обещал, папа. Через два месяца. Ты только потерпи.

Отец слабо покачал головой.

— Не потерплю, сынок. Отходил своё.

— Не говори так.

— Правду говорю. — Старик закашлялся, долго, надсадно. — Ты прости меня. Не сберёг. Ничего не сберёг. Ни мать, ни дело...

— Это ты меня прости. Я не приехал раньше. Я поверил твоим письмам.

— Я хотел как лучше. — Глаза отца наполнились слезами. — Думал, сам справлюсь. Думал, ты доучишься, потом приедешь, а тут уже всё хорошо. А оно вон как...

— Кто? — спросил Седрик. Голос сел, стал чужим. — Кто это сделал?

— Грайф. Карл фон Грайф. — Отец выдохнул это имя, как приговор. — Он в карты проигрался, земля ему наша понадобилась. Корм отравил. Я узнал, когда уже поздно было. Мать... она из-за этого...

Он не договорил. Захрипел, забился, и Седрик сжал его руку, чувствуя, как уходит тепло.

— Я всё верну, папа. — Он говорил быстро, почти не помня себя. — Я всё восстановлю. И птицу твою, и дом. Ты только не уходи.

Отец посмотрел на него — ясным, на удивление ясным взглядом.

— Живи, сынок. Просто живи.

И закрыл глаза.

---

Через три дня Седрик похоронил отца.

Этьен приехал на второй день, как узнал. Молча встал рядом, стоял с другом на отпевании, нёс гроб. А когда засыпали землю, положил руку на плечо.

— Поехали ко мне.

— Нет.

— Хоть поешь. Поспишь нормально.

— Нет, Этьен. Оставь меня.

Этьен оставил. Но через месяц вернулся.

---

Кабак был дешёвый, прокуренный, с липкими столами и кислым пивом. Этьен специально выбрал такой — чтобы не было стыдно сидеть молча. Седрик пил третью кружку и не говорил ни слова.

— Ты как вообще? — осторожно спросил Этьен.

Молчание.

— Работу ищешь?

Молчание.

— Седрик, так нельзя. Ты уже месяц взаперти. На себя посмотри — кожа да кости.

Седрик поднял глаза. В них было что-то такое, от чего Этьену стало не по себе.

— Я сказал, оставь меня.

— А я сказал, так нельзя. Ты решил сдаться, как отец?

Кружка разлетелась вдребезги об стол. Седрик вскочил, опрокинув лавку. Несколько человек обернулись, но, увидев его лицо, отвернулись обратно.

— Не смей, — прошипел он. — Не смей говорить про отца.

Этьен не шелохнулся, глядя на него снизу вверх.

— А что мне говорить? Ты второй месяц гниешь заживо. Слуг распустил, в доме холод, жрать нечего. Марфа тебя тайком кормит, как бездомного котёнка. Ты думаешь, отец этого хотел?

Седрик смотрел на него, тяжело дыша. Рука, разбившая кружку, кровоточила, но он не замечал.

— Иди к чёрту, Этьен.

— Уже был. — Этьен встал, положил на стол несколько монет. — Дверь открыта. Если надумаешь жить дальше — приходи. Работа найдётся.

И ушёл.

Седрик стоял посреди кабака, глядя на кровь, капающую на грязный пол.

---

Правду говорил Этьен. С ним осталась только Марфа — та самая, что написала письмо. Она жила в деревне, имела свою избу, корову и была непреклонна.

— Не пойду я никуда, — заявила она, когда Седрик попытался прогнать и её. — Вы без меня пропадёте. И не смотрите так, барин, я видала взгляды и пострашнее.

Она приходила три раза в неделю: приносила хлеб, молоко, варёную картошку. Иногда просто сидела на кухне, вязала и молчала. Седрик не прогонял. У него не было сил прогонять.

Он перестал считать дни.

Окна заколотил, потому что свет резал глаза. Ел, только когда Марфа ставила тарелку перед носом. Не брился, не мылся, не выходил во двор. Лежал на кровати отца, смотрел в потолок и думал о том, что всё кончено.

Птичник пуст. Дневники отца пылятся в сундуке. Мать не испечёт больше пирогов.

И есть только одна мысль, которая греет: скоро это закончится. Совсем.

---

На шестьдесят третий день со дня смерти отца Седрик проснулся и понял, что больше не может лежать.

Не потому, что захотел жить. А потому, что сил не осталось даже на то, чтобы умереть.

Он встал. Пошатываясь, дошёл до рукомойника. Посмотрел в мутное зеркало — оттуда глядел чужой мужик с впалыми щеками и безумными глазами.

— Ты или сейчас поедешь, — сказал он себе вслух. Голос прозвучал хрипло, чуждо. — Или не встанешь больше.

Он оделся. Вышел во двор. Солнце ударило по глазам, пришлось зажмуриться.

Потом сел на лошадь и поехал к Этьену.

---

Этьен встретил его на крыльце.

Стоял, облокотившись на перила, с неизменной кружкой кофе в руке. Смотрел, как Седрик подъезжает, спешивается, идёт к нему — медленно, будто каждый шаг стоит нечеловеческих усилий.

Под глазами — тени. Щёки впали. Руки дрожат.

Этьен окинул его взглядом — быстрым, цепким, ничего не пропускающим.

— Заходи, — сказал он. — Есть дело.

И Седрик вошёл.

Глава 3. Дрова

Солнце только поднялось, но уже припекало — то самое утро, когда понимаешь, что лето наконец вступило в свои права. Лаура вышла во двор, щурясь от яркого света и вдыхая тёплый воздух с запахом скошенной травы.

В доме брата было душно после дороги. Хотелось расправить плечи, размять ноги, просто побыть на воздухе после трёх дней тряски в карете.

Она сделала несколько шагов по двору — и остановилась.

Во дворе слышались удары топора. Мужчина колол дрова.

Солнце стояло прямо за его спиной, и фигура работника казалась чёрным силуэтом, вырезанным из света. Широкие плечи, разворот корпуса, взмах — удар, взмах — удар. Размеренно, сильно, почти красиво.

Лаура залюбовалась, сама того не замечая. Было в этих движениях что-то первобытное, настоящее, чего она никогда не видела в городских гостиных.

— Кто это? — спросила она у Этьена, который как раз вышел на крыльцо с неизменной кружкой кофе. — Новый работник?

Этьен глотнул кофе, прищурился на солнце и усмехнулся — той самой своей ухмылкой, которую Лаура знала с детства.

— Это мой друг.

— Друг? — Она удивилась. — Ты заставляешь друга колоть дрова?

— Ему полезно размяться.

Лаура не поняла, но спрашивать дальше не стала. Вместо этого шагнула ближе, разглядывая незнакомца.

Он был одет просто — простая холщовая рубаха, закатанные рукава, тёмные штаны, сапоги. Но что-то в его осанке, в том, как он держал спину, как разворачивал плечи при каждом ударе, выдавало породу. Так не стоит наёмный работник. Так стоит человек, привыкший носить другое — мундир, фрак, что угодно, только не рабочую рубаху.

Тёмные волосы падали на лоб, и он то и дело смахивал их тыльной стороной ладони, не прекращая работы. Руки двигались легко, с видимой силой — каждый удар топора вгонял колун в полено ровно, без лишнего напряжения.

Лаура поймала себя на том, что разглядывает его слишком пристально, и отвернулась.

— Этьен, кто это всё-таки? — спросила она тише, чтобы не услышал незнакомец.

— Седрик. — Этьен допил кофе и поставил кружку на перила. — Сосед. Помнишь, я тебе рассказывал?

Лаура вспыхнула.

Она помнила. Бедный сосед, разорившийся аристократ, которому её брат вместо нормальной помощи подкидывает жалкие гроши за чёрную работу. Она даже представляла его — сгорбленного, забитого, с потухшим взглядом, в обносках, стыдящегося своего падения.

А этот...

Она снова посмотрела на мужчину с топором. Широкие плечи обтянуты рубашкой, влажной от пота на спине. Руки — сильные, с рельефными мышцами, которые перекатываются под кожей при каждом движении. Загар на лице и шее — ровный, здоровый, не похожий на бледность затворника.

Он выглядел лучше, чем многие знакомые ей городские франты. В нём чувствовалась сила. Живая, настоящая, налитая каждодневным трудом.

— Ты заставляешь ГРАФА колоть дрова?! — вырвалось у неё громче, чем она хотела.

Седрик замер.

Он обернулся на голос.

И Лаура увидела его лицо.

Красивое. Твёрдые скулы, прямой нос, чёткая линия губ. И глаза — тёмные, глубокие, но совершенно пустые. Так смотрят люди, которые пережили что-то такое, после чего внутри остаётся только выжженная земля.

Он посмотрел на неё ровно секунду. Потом перевёл взгляд на Этьена, коротко кивнул — то ли здороваясь, то ли благодаря за что-то — и снова повернулся к поленнице.

Взмах. Удар. Треск.

— За тарелку похлёбки и горсть медяков, — спокойно сказал Этьен у неё за спиной. — Я не даю ему подачек.

Лаура резко обернулась к брату.

— Ты жесток!

— А ты наивна. — Этьен улыбнулся, но в глазах его была серьёзность. — Он сам пришёл просить работу. Любую. Если бы я дал ему денег просто так, он бы не взял. А если бы взял — возненавидел бы себя ещё больше. Ему нужно двигаться. Нужно чувствовать, что он на что-то годен.

— Но он же граф...

— Граф, у которого не осталось ничего. Ни семьи, ни дома, ни денег. Только гордость, которая его чуть не убила. — Этьен вздохнул. — Поверь мне, сестра. Я знаю, что делаю.

Лаура снова посмотрела на Седрика. Он колол дрова, не обращая на них внимания. Каждое движение было точным, выверенным, почти медитативным.

— Сколько он здесь работает? — тихо спросила она.

— Пару недель. Приходит утром, уходит вечером. Ест со слугами, ночует у себя. Деньги берёт, потому что договорились, но, кажется, тратит только на еду для старой служанки, что за ним приглядывает.

— Марфы?

— Ты уже знаешь? — Этьен удивился.

— Слуги говорят.

— Ах да. У слуг языки без костей. — Он усмехнулся. — Ладно, идём завтракать. Он ещё долго будет тут стучать.

Лаура ещё раз взглянула на Седрика. Взмах. Удар. Треск.

Что-то в этом звуке заставляло сердце биться чаще.

Она развернулась и быстро пошла в дом. В комнате, закрыв дверь, она прижалась спиной к косяку и прикрыла глаза.

«Граф колет дрова за похлёбку. Боже мой».

И почему-то перед глазами всё стояли его глаза. Пустые, тёмные, страшные в своей пустоте.

Лаура стояла у двери и слушала, как во дворе мерно стучит топор.