Филфак

1.

Остров на Волге. Сумерки. Теплая вода реки. С оконечности песчаной косы — голоса. Небо еще не угасло после заката, бирюзовое, прозрачное, как цветное стекло, с полосами розовых облаков.

Всплеск.

Окрик.

— Никита!

— Велеслав, — поправляет юноша. — Женя, давай руку!

Узкая маленькая ладонь в его ладони.

Они выходят на пляж, мокрые, обнаженные, смеющиеся. Девушка с длинными волнистыми волосами в венке из полыни, зверобоя и иван-да-марьи и высокий молодой человек. Песок приятно холодит ступни и податливо прогибается под ногами.

— Ты так хорошо смотришь мне в глаза, — говорит юноша.

— Как в зеркало — поправляю прическу.

Он усмехается.

— Ты похожа на русалку. Ну, пошли.

На косе сложены костры: один высокий, в два человеческих роста, второй — гораздо ниже. И стоит деревце, срубленное и врытое в песок. Под деревцем — соломенная кукла в русской одежде, в венке, цветах и лентах. С нижней части туловища, прямо поверх рубахи свисает толстая деревяшка, почти бревно, тщательно выкрашенная в красный цвет.

— Ник, это что Приап? — спрашивает Женя.

— Ярила, — поясняет юноша.

Компания не очень большая, человек пятнадцать. Одеждой не обременен никто. Неверные дети цивилизации: только у одного на руке поблескивают часы.

— Без часов я чувствую себя неодетым, — объясняет он.

Все хохочут. Часы — его единственная одежда.

В сумерках тела кажутся неестественно белыми. То ли баня, то ли мертвецкая. Необычно, жутковато и пьяно.

Кто-то задевает куклу, и Ярила падает.

— Ярила умер! — кричат собравшиеся.

— Аффтар, жги! — орет Никита, любящий называть себя «Велеславом».

Большой костер загорается. Пламя ползет вверх, к шесту, увенчанному просмоленным тележным колесом, с таким трудом добытым и любовно подготовленным. Колесо вспыхивает, как фейерверк галантного века.

Зажигают малый костер, и в него летит Ярила. Рассыпаются веером искры, пламя охватывает солому, вспыхивают и скручиваются ленты, дым пахнет полынью от сгоревшего венка.

Садятся на бревна вокруг костров, пускают по кругу братину с медовухой. Женя принимает чашу из рук Никиты, любуется отражением: очаровательное и мистическое лицо в красных отсветах костра, завиток светлой пряди из ореола пышных волос, и лукавые, русалочьи глаза.

— Как твоя прическа? — спрашивает Ник.

— Бесподобно!

Напиток напоминает пиво, но сладок и нежен, словно взбитые сливки. И запах меда мешается с запахом костра. А братина идет дальше.

Начинают прыгать через меньший костер. Обнаженные фигуры над огнем напоминают то ли грешников в аду, то ли ведьм на Лысой горе.

— Пойдем, — говорит Никита-Велеслав.

И берет Женю за руку.

Они встают, от костра идет жар, искры летят вверх.

— Может быть, не надо… — говорит девушка.

— Не бойся!

— Говорят, наши предки делали это в одежде…

— Ерунду говорят. Позднейшая апологетика. В одежде гораздо опаснее, загореться может.

Пара перед ними разбегается и прыгает. Ничего: живы, смеются.

Чтобы остаться вместе в эту ночь, нужно постараться не разомкнуть руки.

И вот они мчатся на огонь, пламя шипит внизу и рвется к ним, и ее рука безнадежно ускользает из его руки. Удерживает еле-еле, за мизинец, за самый кончик. Они приземляются в песок.

— Ай!

— Что такое?

— Ты чуть не сломал мне палец!

— Извини.

Ник просто хотел остаться с ней.

— Ради секса ты готов переломать мне пальцы, — ворчит она.

— Ну, извини!

Пары разбредаются «творить любовь».

Ник и Женя на пляже, у воды. Ночь светлая, то ли последние отсветы заката, то ли первые рассвета. Самая короткая ночь в году.

Он лежит на песке, раскинув руки. И тот предмет, который изысканный Набоков именует «жезлом страсти», а романтичные китайцы «нефритовым стеблем» стоит так, что касается кончиком живота, и там, на животе, вызревает большая жемчужная капля. У него всегда так. «Гиперэрекция», — со скромным достоинством объясняет обладатель.

— Иди ко мне! — говорит он.

Она опускается рядом на колени, осторожно приподнимает «стебель».

— Ты похож на Шиву, — говорит она. — Твой лингам можно ставить в храме, украшать цветами и поклоняться ему, как богу.

И она наклоняется и целует горячий столб напрягшейся плоти.

Ник резко садится, резко обнимает ее, целует полузакрытые глаза и полуоткрытые губы.

— Ты гениальная женщина! Я хочу, чтобы ты всегда была со мной.

— Я с тобой в эту ночь.

Она улыбается, зовуще, сладостно, трясинно. Ее рот похож на надрез на запястье самоубийцы.

— Жена Шивы, богиня Кали, любила плясать на его мертвом теле, — говорит она.

Он снова откидывается на песок.

— Танцуй! Я же чуть не сломал тебе палец.

— Правда?

Она осторожно ступает ему на грудь босой ногой.

— Я не раздавлю тебя?

— Ты легкая.

Она поднимает вторую и делает шаг. Ступням тепло и мягко.

Он тяжело дышит.

— Ты еще жив?

— Я с ума сойду!

— Сходи!

Она раскидывает руки и кружится, мягко ступая босыми ногами.

Резко останавливается и падает на него.

— Жив?

— Ты же русалка, ты невесома.

Она садится на него, пускает его в себя. Откидывает назад русалочьи волосы, и сама откидывается назад и закрывает глаза. Находит пальчиком невидимую бусину клитора. Закрывает кожей и нажимает. Закусывает губу.

Он смотрит на нее — темный силуэт на фоне звезд, пока она не начинает стонать и прыгать, и он тоже достигает мучительного пика, и срывается вниз, наслаждаясь толчками извергающейся плоти.

Они идут вместе, рука в руке, а над рекою встает луна, ярко-оранжевая, огромная, сочная, словно апельсиновая долька. И догорает на косе костер купальской ночи.

Осень. Где-то внизу за высоким окном аудитории — мокрые кроны деревьев с неестественно яркими желтыми листьями. Здесь сумерки. Новый преподаватель входит и включает свет.