Фрейлина. Путь домой

Глава 1

Я трогала его волосы, стараясь делать это осторожно, тихо шептала что-то, боясь разбудить и поражалась внезапному озарению… Вполне возможно, что это он - Константин Николаевич Романов и был причиной того, что там моя личная жизнь не сложилась.

Потому что нельзя принимать для себя, как эталон или мерило, мужской образ из позапрошлого столетия.

На те же грабли наступила в свое время Цветаева, влюбившись в портрет Тучкова-четвертого, но сумела разделить для себя мечту и жизнь. Я же очаровалась не так внешностью, как внутренней сутью мужчины, похоже даже не подозревая об этом.

И сделала это напрасно.

Нельзя читать чужие письма. Нельзя настолько погружаться в чужие эмоции и по многу раз, мечтательно прикрыв глаза, мысленно повторять это восторженно-мальчишеское… потрясенно-радостно звучащее между строк - «я влюблен по уши!» И с настырным, почти болезненным интересом вглядываться потом в юношеское лицо на парадном портрете - нельзя!

Нельзя сокрушаться его преображению на следующем из них – пышным бакенбардам… просто ужасным на молодом лице. Нельзя любоваться солидным уже мужчиной, пожившим… и делать вывод, что с возрастом он стал только интереснее. Здесь пышные баки шли ему, вполне. И жалеть его изломанную жизнь было нельзя. О том, что мог, но так и не совершил в ней – нельзя было сожалеть.

А потом он произнес те самые слова для меня – «я влюблен в вас по уши!» И с тем самым выражением, что я услышала когда-то между строк.

И будто ментальный удар… романтика момента тогда сбивала с ног! Атмосферный антураж и чарующая прелесть ситуации не оставили мне и шанса.

А еще золотые эполеты… военный мундир.

Он всегда действовал на женщин магическим образом. Профессия военных – умение защищать, а это одно из главных качеств настоящего мужчины. Военный мундир это веками запечатляемый на женской подкорке сигнал: здесь твой щит от всех бед этого мира. Тут безопасность, опора, крепость и спасение для тебя и ваших будущих детей. Может и не всегда это оправдано, и даже наверняка, но воспринимается почти безусловно.

А потом случился наш первый поцелуй и первая близость.

Я смогла отказаться от продолжения, хватило ума и силы духа сделать свой выбор. И это было разумно, только это и было правильно. Я успешно давила в себе тоску, замещая ее чувствами к своему ребенку, старалась не думать, пыталась забыть. И у меня почти получилось. Даже сомневалась - так ли сильно любила?

А теперь - это. И даже если что-то там ушло, то сейчас я влюблялась заново.

Нельзя было остаться равнодушной к настолько высокой нравственности и духовной чистоте. «Низменное это во мне»... да слов нет! Может я вижу мир как-то иначе? Но то наше с ним было не о распущенности, а о жадности жить. А еще я сразу уловила в нем какой-то внутренний надлом, почти отчаянье. Или что-то другое, но тоже очень неправильное, то, что нужно срочно обезвредить и устранить. И ожидаемо мигом возникла нормальная женская потребность - пожалеть, успокоить, любить.

Я усмехнулась, вставая с края кровати.

Конечно, получилось у него не слишком обходительно и политесно. Далековато от понятия «деликатность» или даже «пристойность». Да и хрен бы с ними - пристойностями, когда тебя так хотят – до почерневших глаз и голодного волчьего взгляда. До сорванной напрочь крыши.

Он застал меня врасплох. Порыв ему навстречу случился… протест сформироваться не успел.

Потрясенно приоткрыв рот от пронизывающего ощущения, я покорно прикрыла глаза, рассыпаясь внутри на сотни тысяч удовольствий. И то ли обреченно, то ли с облегчением понимая, что трепыхаться поздно - уже случилось и происходит. Смирилась и приняла, отсекая сознание от окружающего мира и полностью сосредотачиваясь на своем удовольствии.

А потом я смотрела на него спящего и вообще черт знает что чувствовала. Одни только перчатки на его руках чего стоили. Хоть плачь, хоть смейся – меня только что бесцеремонно рardonnez-moi… отымели в белых перчатках и "не снимая ботфорт". Классика.

И это было незабываемо - расплывалось мое лицо в улыбке, потому что вряд ли такое повторится. Порыв, момент - вся прелесть в нем. И в измотанном то ли дорогой, то ли воздержанием, то ли жизненными коллизиями мужчине.

Понимая, что продолжаю и никогда не переставала любить его, я помнила сейчас и то, что, по сути, ничего меж нами не изменилось. Просто еще один кусочек счастья, еще один порыв, еще один момент. Я была готова к этому тогда и сейчас тоже решила ничего не менять.

Выяснять отношения и свой статус, планировать что-то совместное дальше завтрашнего дня точно не стоило. Я согласна была оставаться тайной любовью этого мужчины. Любовницей при жене – нет, но его женитьба еще где-то там… в далеком будущем.

Сейчас случился порыв… бывает. Но как быть дальше? Я не знала.

В той своей жизни без вопросов оставила бы Костю у себя, накормила, отлюбила, проводила бы потом, собрав в дорогу – все, как положено. Но здесь? Я решила инициативу не проявлять, предоставив действовать ему.

Проснувшись через пару часов, мой гость не выказал смущения или неловкости – похоже уже способен был контролировать свои действия и эмоции. Крепко поцеловав меня тайком, потянул носом и широко улыбнулся.

- Яблоки… и опять ты пахнешь яблоками.

Я улыбалась в ответ, пожимая плечами – допустим, не совсем и я. В доме целая корзина их, она и благоухает.

Извинившись за то, что вынужден отлучиться на время – его ожидал то ли сослуживец, то ли попутчик, Костя ушел. А я еще постояла, глядя ему вслед и чувствуя себя странно донельзя. Сон… не сон...

Где-то через час он вернулся, но тянуть меня в дом больше не стал. Мы чинно поужинали во дворе, как когда-то с Отто. Я все еще была немного не в себе… или пускай - слегка растеряна. Поэтому много говорила, задавала вопросы… а он подробно отвечал, не отводя упорного, пристального взгляда и ужасно смущая меня им. Я излишне суетилась, наверное... ерзала на стуле и густо розовела. Непонятно было – что теперь, когда опять и как вообще? А я бы не отказалась повторить и больше того – хотела этого.

Глава 2

Вопрос, конечно, интересный…

Настроение рухнуло, радоваться резко расхотелось.

Вступать в дебаты на тему общего будущего смысла я не видела, но ответить надо было и желательно правду.

- Ты долго не отвечал, и это заставило меня задуматься и переосмыслить то письмо. Я вспомнила каждое свое слово и наконец поняла, что разочаровала тебя. Судила о том, что должно быть вне женских интересов. Позволила себе советы в самоуверенной манере, - выдохнула я.

Наверное, нужно как-то оправдаться?

- Если нужно объяснение… в том моем состоянии ожидание твоего ответа становилось почти невыносимым. И я просто прекратила это. Прости, - закончила я отстраненно.

Встав на колени, склонилась над сыном, ладонью проверила пеленки.

- Костя, мне нужно перепеленать ребенка. И сразу пойдем дальше – здесь совсем рядом уже, но теперь все время по лесу и тропа каменистая.

- Да, конечно, не буду мешать, - встав, мужчина замер спиной к нам.

Я быстро достала из сумки сухие пеленки, тихо уговаривая малыша потерпеть. Он радостно смеялся, почувствовав полную свободу и мельтеша всеми конечностями. Громко загулил, и это было уже не бессмысленное мычание, а возгласы. И я тоже заулыбалась, прогоняя подступившие было к глазам слезы. Пыталась уловить в новых звуках какой-то смысл.

Ни один мужик не стоил вот этого! Ни одному из них я не нужна буду настолько сильно. Пусть на какое-то время, до взросления, но так и замыслила природа.

Услышав шорох, оглянулась – Костя крепил на себе слинг.

- Дальше Димитрия понесу я, - кивнул в ответ на мой взгляд.

- Костя… ты просто не понимаешь - он же может…

- Не имеет значения – дальше его несу я, - тихо, но твердо повторил он.

- Последнее слово за мужчиной… даже если рискуешь оказаться мокрым? – хмыкнула я, не глядя на него: - Повинуйся и не высовывайся со своим мнением, женщина? Как скажешь.

- Женское мнение имеет значение. Насколько большое – зависит от женщины. Я ценю твое - и сейчас, и всё то, что было в письме. Но последнее слово – ты права, оно всегда будет за мной, и я не понимаю твоей иронии в связи с этим. Я старший в этой… экспедиции и в наших отношениях также главенствую. Сейчас я принял на себя ответственность за вас… и за нас с тобой когда-то. Всегда выслушаю тебя, но окончательно решать мне – ты права. Ты не можешь быть равной мне во всем… и не потому, что я не хочу этого, а потому что у меня больше возможностей. Сейчас они в том, что я сильнее. И дальше Димитрия несу я. Об этом - все, но и в дальнейшем, Таис… на шаг, на полшага, но я всегда буду впереди, иначе перестану чувствовать себя мужчиной. В том числе это касается окончательности решений, - звенел напряжением его голос, - подай мне Димитрия, я уже знаю - что и как нужно делать.

Оно того не стоило.

Будь я опытнее в здешних делах, а может и умнее, и смогла бы поймать ту тонкую грань, когда вроде и отстаиваешь свое мнение, но не посягаешь при этом на правоту чужого.

Не уловила.

Яйца выеденного все это не стоило – мелочь, ни о чем спор. Просто я не учла того, что случилось с ним там – без меня. А что-то случилось и очень нехорошее. Просто так люди настолько не меняются.

Костя стал жестче. Он стал решительнее и взрослее. Больше не было того милого мальчика и даже в постели это чувствовалось. И сейчас тоже… мне диктовал условия взрослый мужчина, наделенный к тому же реальной властью. И точно не стоило демонстрировать этой его версии феминистские взгляды. Не стоило не то, что вслух оспаривать, но даже мысленно подвергать сомнению его главенство.

Он всегда будет прав по определению - время такое. А хочу вариантов… шее нужно успевать вперед головы. Сама дура.

- Не забудь взять альпеншток, - напомнила я у высокого скального выступа возле тропинки.

Палка в человеческий рост обязательный атрибут даже короткого восхождения, так принято везде в Шварцвальде. Всего метров сто по лесу, пускай и по каменистой тропе, следовало преодолевать со средством страховки – тропа шла вдоль ручья и была довольно каменистой, а еще поперек нее змеились поверхностные еловые корни. Убиться не убьешься, но споткнуться, упасть или подвернуть ногу – запросто. Выходя из лесу, альпеншток возвращали на место, прислоняя к скале.

Водопад привычно уже шумел, соприкасаясь с камнями своего подножия и игриво швыряясь брызгами. Раньше я подходила ближе, подставляя им руки и лицо, сейчас делать этого не стала и не только из-за отсутствия жары – исчезла непринужденность общения и лишних телодвижений не хотелось.

На расстоянии от воды были устроены лавки, мы присели на одну из них.

Костя не спешил снимать слинг, поглядывая по очереди то на потоки воды, свергающиеся с огромной высоты, то на ребенка, тянущего ручки к его лицу. А я, сцепив зубы, проклинала свой характер, глупость и неспособность строить отношения. Да я даже не пыталась! Просто жила, как всегда, а этого недостаточно. Нужны осторожность, предусмотрительность, а может и хитрость, но откуда бы им взяться?!

Костя вздохнул и коснулся моего колена.

- Я также должен объясниться… Почти в то время, что и твое письмо, я получил ответ на вопросы, которые в недоумении задавал себе уже некоторое время. Но даже получив их, я не желал верить… искал опровержения, более того – хотел его, желал всей душой. Среди прочего, в твоем письме было упоминание… нет – спрошу прямо: отчего ты ратовала за благополучие еврейского сословия, какие к этому причины?

- Я-а… прости, что я делала? – судорожно выискивала я в памяти компромат на себя.

Абсурд какой-то… не хватало еще рассориться из-за евреев.

Здесь еврейское сословие не касалось меня никаким боком, как и я его. В наше время вопрос национальностей для меня вообще не стоял – было глубоко… пускай – фиолетово. Хоть ты гордый внук славян, хоть финн, хоть тунгус, хоть друг степей калмык... перефразируя классика. Был бы только человеком, а не мразью. И то, и другое встречалось вне зависимости от принадлежности человеческой особи к какому-то вероисповеданию или народности.

Глава 3

Мы возвращались обратно по лесной тропе, и я судорожно вспоминала… на ум приходили новые факты в пользу того, что я права – доказательства того, что я так настойчиво пыталась донести до Кости.

Что еще Вильгельм Завоеватель привел гонимых отовсюду евреев на остров и заявил британцам, что эти люди его личная собственность и обижать их нельзя. Больше того - заставил проводить все финансовые операции через них. И эта система пережила многих британских правителей – грамотное банковское управление дало свои результаты. Крохотная когда-то Англия стала Великобританией, распространив свое влияние на половину мира. Кредитует сейчас, кстати, громадную Россию, которая богаче ее в разы.

Но я шла, думала… и решила, что не буду этого делать, потому что не все так однозначно. И у октябрьской революции тоже было достаточно других предпосылок – три проигранных войны, последствия безграмотных реформ, недовольство самодержавной властью и ее слабостью.

А еще я поняла, что опять же… опять я взялась за свое и пытаюсь на что-то влиять, успеть вложить свои мысли в голову человека, от которого что-то может зависеть.

А он шел впереди, нес моего ребенка и сосредоточенно молчал. Не делился своими трудностями и даже не сказал мне кто тот человек… хотя понятно, что его попутчик или сопровождающее лицо.

И он прав – бессмысленно втягивать меня во что-то там… что-то там объяснять. У нас слишком мало времени, а действительно помочь я могу только одним – дать ему желанную передышку. Помочь отойти душой от предыдущих потрясений или даже просто неприятностей, разрешить забыться возле себя ненадолго.

- Костя! – позвала я, - ты расстроен? Я очень люблю тебя… все будет хорошо, слышишь?

Он замедлился… остановился и стал оборачиваться ко мне. Но я обняла его за пояс со спины и прислонилась к ней щекой.

- Просто попроси его молчать о нас. И все будет хорошо?

- Ты не грязная тайна, Таис, хотя может казаться - я вожделею тебя и только… речь о твоей безопасности, - все-таки развернулся он ко мне и, уронив альпеншток, обнял правой рукой, потянувшись к губам: - Долго же ждал от тебя этих слов…

Еще через два дня он уехал, и я сразу засобиралась обратно в Штутгарт. В хлопотах сборов отошли на второй план переживания по поводу очередного расставания. А еще я выспалась наконец.

Не знаю, как в психологическом плане, но физически Костя не отдохнул. Расставались два измотанных донельзя человека – похудевшие, с темными кругами под глазами и воспаленными от недосыпа глазами. Всю эту неделю на сон у нас уходило хорошо, если часа три в сутки.

Позволить себе оторваться в постели днем было уже невозможно – включился ум, а с ним и все взаимосвязанное.

И отказаться от ночных встреч было нельзя. Накрученные за день ожиданием – взгляды, слова, касания… ночью мы будто с ума сходили, отдаваясь тому, что оказалось сильнее нас. Та самая непреодолимая химия, когда привыкания к ее проискам еще не наступило… тот самый набор виноватых гормонов - они уверенно брали свое.

Пробравшись ко мне около полуночи, незадолго до рассвета Костя уходил, а меня вырубало сразу, стоило коснуться подушки и только необходимость покормить ребенка заставляла потом от нее оторваться. А утром опять приходил он и терять хоть минуту на что-то еще – тот же сон, казалось немыслимым кощунством – их у нас оставалось все меньше.

Обедал и ужинал Костя где-то в городе, но завтракал у нас – Эльза по моей просьбе стала готовить сытный завтрак, и чтобы много его.

- Как ты относишься к немецкой кухне? – вежливо поинтересовалась я еще вначале, после первой нашей ночи.

- Говорят, она дурна, но я не согласен – проста скорее и не изобилует соусами. Прекрасно отношусь… как и к любой еде, главное предназначение которой – насыщать, - отвечал он, глядя мне в глаза, что, казалось бы, и нормально при разговоре.

Но я, как оголодавшая чокнутая нимфоманка, слышала совсем другое. Непроизвольно вычленяя из контекста отдельные слова, видела в них намек... Краснела, как дура и прятала взгляд. Несмело взглянув опять, видела потемневшие мужские глаза с расширенным зрачком, сдерживаемое дыхание, стиснутые в кулак пальцы… Низ живота наливался теплой тяжестью, дыхание сбивалось, я комкала салфетку, глядя беспомощно…

- Ты мало ешь. Уже сыт… или может?.. - срывался голос.

- Никогда не буду сыт… до конца. С тобой это невозможно, - еще усугублял этот засранец…

Нас спасли приличия.

Нам нужны были эти дурацкие нормы, пускай и соблюдаемые им в силу воспитания и на уровне искусственно привитых инстинктов. Просто чтобы выжить нужны были. Не существуй этих ограничений в его голове (я их не видела), и мы довели бы друг друга до полного истощения.

Зная природу того, что с нами происходило, противостоять этому я не могла и дело не в том, что «тело предавало».

Наслаждение существовало на каком-то высшем, недоступном моему пониманию уровне. На первом месте была физиология и с ней все было просто - ошеломительно и потрясающе. Но вот дальше… дальше меня плотно крыло настолько огромной благодарностью, такой нежностью несказанной и чем-то еще… таким же сильным, но уже не поддающемся определению.

Близость с любимым человеком оказалась штукой необыкновенной и отказаться от нее уже казалось чем-то не просто невозможным, но и преступным.

Он чувствовал так же.

- Костя, что мы с тобой творим? – почти в отчаянии спросила я однажды.

- Не знаю… но только это и мог дать всем нам Господь, а иначе… иначе чада его не плодились и не размножались бы с таким удовольствием и готовностью, - улыбался он в темноте.

Юмор… и его мы призывали в оправдание себе, как и божественный произвол. Но вопрос о «плодиться» был поднят и понятно – требовал досказанности:

Глава 4

Покормив утром ребенка и поменяв ему пеленки, я собрала их в ком и спустилась на первый этаж. На кухне суетилась Эльза, увидела меня и привычно приветствовала коротким книксеном. Даши не было видно.

- Нужна теплая вода. Хочу помыть малыша и выстирать пеленки.

- Сей минут, фрау Таис, несите его, налью тепленькой в корытце, - засуетилась женщина.

Голова болела немилосердно, глаза тоже… даже свет из окон их раздражал. И на душе тяжело. Нужно перетерпеть какое-то время, потом станет лучше – это понятно. Тогда и приму окончательно новую реальность, поищу в ней хорошее, а может даже найду его.

- Даша… где она?

- Во дворе, Фрау Таис, - не оглядываясь, присела опять Эльза.

Прислушавшись к ребенку… наверху пока было тихо, и шаркая подошвами, как старая бабка – с душевными куда-то девались и физические силы, щурясь на свет, я ступила за порог.

У дома на большом чемодане сидела Даша. Оглянувшись на звук открываемой двери, медленно сползла с него и, опустив голову, встала передо мной на колени…

И будто под колени эти меня саму ударили – рухнула. Думала - кризис уже случился. Что пускай постепенно, медленно, но дальше уже как-то выплыву.

- Господи, за что… за что ты меня – сюда?.. – затрясло меня опять. Сидя у порога, я выла, схватившись за голову, обливаясь слезами и сморкаясь в уписанную пеленку: - Что я такого сделала… плохого… за что мне это, Гос-споди-и-и? Почему сюда… за что-о?! Капельку… капельку счастья всего… грамочку, крохотку… за что ты… меня? Сдохла бы… лучше сдохла бы с концами… и все. Это ужас! Ужас, ужас…

На улучшение пошло только через неделю.

Лютый депрессняк, накрывший с головой, и казалось безо всякой перспективы на просветление – двигалась и говорила с трудом, ела через силу, пила тоже… в какое-то утро он отпустил. Проснулась и поняла, что в голове больше не напихано ваты, руки-ноги понемногу слушаются. В общем и целом, уже была в состоянии жить дальше.

Несколько дней вместе со мной страдал и ребенок. Или вредничал. Я пробовала свое молоко раньше и сейчас тоже - оно стало не таким сладким, приобретя едва уловимый солоноватый вкус. Это или что-то еще… но и животик малыша мучал. Любые разговоры о прикорме я пресекла на корню и оказалась права – вскоре все вошло в привычную колею.

Во время моего отсутствия, скажем так, им занималась Даша. Я только поворачивалась куда она велела, придерживая сосок… на этом мое участие в ребенке и заканчивалось.

Но вот я проснулась тем утром…

На улице было пасмурно, но будто не к дождю, а так… тучи тащились потихоньку, еще только набираясь своих дождевых сил. И тепло еще было, но уже не по-летнему, так что на плечи я накинула шаль и потихоньку пошла в сад. Присела рядом с Дашей на скамью, заглянув в корыто – укутанный, там спал мой ребенок. С коляской что-то надо было решать – не дело…

- Даша, я уже объясняла тебе и не раз, ты сама наблюдала нас - с Фредериком не настоящий брак. Он дал моему ребенку имя, а я, в свою очередь, помогла ему… и не в меньшей мере, поверь, а то и больше. А Константин Николаевич очень знатный человек, я далеко не ровня ему. Вот так… а чувства у нас есть. У Фредерика тоже кто-то есть – женщина, и я вот позволила себе. Если ты продолжишь осуждать меня и всячески это показывать, то дальше мы не уживемся, Даша. Я благодарна тебе за все, но впереди у меня очень сложное время. Близким мне человеком ты не стала – разве Фредерику, его ты любишь. Так что… прислугу вместо тебя я всегда найду. И она не станет держать на меня зла… или обиды, хотя не представляю – чем я могла тебя обидеть? Мне и так плохо сейчас… так еще и твой молчаливый бунт. Это неприятно, это давит и только усугубит в дальнейшем мои трудности. И этот срыв тоже был из-за тебя, а еще когда-нибудь... может случиться так, что ты со своей ненавистью станешь последней каплей… чего доброго. Подумай хорошенько. Я не стану гнать тебя, но сама подумай – оно тебе надо?

Женщина рядом со мной вздохнула и еще сильнее, до побеления сцепила руки на коленях.

- Грехи на вас… нельзя так, - просипела сдавленно.

- Да куда ж без них, раз мы живые люди? Ну… ни к чему новому мы не пришли, - встала я.

Даша подхватилась тоже – быстро, нервно. Да на хрен сдалось! Горбатого могила исправит, так и будет тянуть из меня нервы.

- Грех дитё в себе травить, хуже и придумать нечего! – заговорила она быстро.

- Минута слабости случилась! - развернулась я к ней, - а ты – плеваться вместо того, чтобы поддержать и поговорить. Ну да – какой там? Ты же каждое слово для меня с усилием из себя вытягиваешь. Да ты и до этого меня не любила. Твой долг маменьке, если он есть, я прощаю. Так что думай не о нем, а о себе – где тебе самой будет лучше. Жизнь одна, Даша, а ты человек свободный. Пожалей меня и себя тоже, реши уже что-нибудь.

- Позвольте с вами и барчуком остаться, барыня, - застыла она в низком поклоне. Невысокая, худая… дура! Господи, неужели это рабское в принципе неистребимо?

- Ну, раз меня до барыни повысили… никак не могу препятствовать, - и впрямь решила я ничего не менять.

Ребенка я доверяю ей безусловно, а остальное пусть идет, как идет. Включу тогда барыню – давно пора… вряд ли Даша посмела бы плюнуть в ноги маменьке.

Но согласись она тогда помочь, и я точно выпила бы… травки? Явно же есть специальные народные средства. Я где-то слыхала только об акации - плод ею травили, но и мерли бывало тоже. Ядовитая штука. С рук Даши я бы приняла все, что угодно... несмотря ни на что, ей я доверяла.

Сейчас, хорошо уже подумав?

Как бы ни уговаривала я себя, но беременность эта очень невовремя. Я не восстановилась после прошлой, это подорвет здоровье… комплекс витаминов и минералов для беременных придумают лет эдак через полтораста. И хорошо, если малыш родится здоровеньким, если меня на него хватит. Но и это не все - еще одна гирька… двое детей спутают меня по рукам и ногам. Какого-то просвета, выбора, более-менее светлой перспективы для себя я больше не видела.

Глава 5

С доктором все оказалось просто – он без разговоров признал мое право на инспекцию клиники. Фрейлинский шифр, парадное по меркам этого места платье, уверенность в своем праве и кучер в дворцовой ливрее за моей спиной – все это легко сработало против умотанного работой врача.

Времени особо не было, и в этот раз я довольствовалась только разговором и краткой экскурсией по небольшой больнице. Здание старой постройки – камень и неровная штукатурка стен… что здесь было раньше? Вряд ли жилое помещение. Но на это время, оказалось, уже существовало такое понятие, как родильный зал, и рожениц из него уносили на руках (наблюдала это дело). Медицинский инструментарий хранился в закрытом чане с раствором хлора. Как часто меняли раствор и его насыщенность – вопрос… но смердело оттуда знатно. Специальной одежды у врачей не имелось, только фартук, похожий на мясницкий. Палаты здесь проветривались. В клинике на 48 коек (заполнены хорошо, если треть) имелось два врача и еще две женщины-помощницы, явно имеющие отношение к религии. Я судила по единообразным одеждам. Голубое хлопчатое платье и объемный белый фартук – еще ладно бы, но с их голов на спину спадали длинные покрывала, завязанные под подбородком на бант.

На вопрос о них доктор ответил подробно:

- Ее королевское высочество позволила мне набирать помощников на свое усмотрение, и я обратился за помощью к пастору Филднеру в Дюссельдорф. Союз диаконисс пользуется неплохой известностью, я доволен их работой.

- Согласились переехать и так далеко? – удивилась я, - эти женщины на жаловании?

- Они бывшие заключенные и трудятся за кров и еду… я весьма доволен их работой, - осторожно повторил Земмельвейс.

Среднего роста, темноволосый, лет тридцати или чуть старше, по-немецки он говорил с заметным акцентом и заставил меня задуматься. Внешность этого мужчины - округлое светлое лицо, большие глаза и аккуратные небольшие усы… была приятной, но и будто смутно знакомой. Видеть его до этого я не могла.

- А ваша национальность, герр Земмельвейс?

- Мать швабка, отец серб… родился в Буде, - отчитался с коротким поклоном мужчина.

Славянин. И внешность южнославянская.

Он спешил, я тоже.

Информацию переваривала, уже сидя в карете – все короткое время существования клиники в ней продолжались смерти от родильной горячки. Их количество и процент от родов не был озвучен, а я в этот раз на подробностях не настаивала, но уже сам факт… Все говорило о том, что самый прогрессивный по слухам доктор этого времени так и не принял всех мер, предотвращающих сепсис у рожениц. То есть… устойчивой теории о причине его возникновения еще не существовало даже в его голове. Может только догадки.

Нет, я не была довольна этим спонтанным визитом.

Все было слишком серьезно и требовало осмысления и вдумчивого изучения. Как больничной отчетности, так и работы младшего персонала и врачей. А еще лучше бы лично понаблюдать ее денек или хотя бы полдня. Я планировала еще визит к Земмельвейсу, а, скорее всего, и не один.

Оставалось неясным – вспомнил ли доктор мое имя? Имя той, что на гормонах хамила ему в письме. Вел он себя приветливо, на вопросы отвечал с готовностью. Приятный человек.

Еще через день прибыл Фредерик.

И я соскучилась, наверное. Потому что, со страхом ожидая его приезда и неприятного разговора, вдруг обрадовалась, услышав знакомый голос. И помчалась вниз по лестнице. Запыхавшись, остановилась перед мужем, растерявшись на миг… обнять, сделать вежливый книксен?

В моей прихожей пахло поздним летом, ворвавшимся сюда вслед за улыбающимся мужчиной в дорожной одежде.

- Фредерик… сколько лет, сколько зим! – не удержавшись, легко обняла я его, сразу отстранившись.

Он и сам пах свежим воздухом. И чем-то еще… собой, наверное – молодым мужчиной. Приятно пах.

Все та же стрижка a la Romanov, красивое лицо с пшеничного цвета усами и модными баками, чуть навыкате большие голубые глаза и щеголеватая одежда из новенького. Я не помнила этой пары - серой в тонкую темную полоску.

Соскучилась конечно.

Муж улыбался, слишком внимательно, наверное, изучая мое лицо.

- Да вы никак узнали меня? – позволила я себе шутку.

- Упрекаете в долгом отсутствии? – притянул он мою руку для поцелуя.

- Служба для мужчин превыше всего. И надолго вы к нам?

- И все-таки вы обижены, – осторожно выпустил он мою руку.

- Дело не в этом, - посерьезнела я, - мы с вами мало похожи на семью. На днях король выразил сомнение по этому поводу и мне пришлось долго убеждать его в обратном. Со слезами, Фредерик… - и соплями, потому что я прокололась.

Радость от встречи быстро уступала место привычному уже беспокойству. Страшно было… я трусливо тянула время.

- Мойте руки и будем ужинать. Я будто знала… и ждала вас.

Следовало накормить мужика. Голодные, они, как правило, совсем… плохие. Я не знала – как сказать, с чего начать? Какими словами вообще?.. Стыдно! Было стыдно.

Подобие гуляша, тушеного с картошкой и солеными огурцами, в глотку не лезло. Я положила себе буквально пару ложек, а потом медленно и аккуратно выбирала ложечкой содержимое печеного яблока, ожидая, когда мужчина наестся. Вскоре на моей тарелочке осталась лишь оболочка, яблочная шкурка… на нервах подташнивало.

- Фредерик, что заставило вас приехать – мое письмо или приказ Его величества? – вспомнилось кстати.

- Очевидно, с вашим письмом мы разминулись. Завтра рано утром мне велено явиться во дворец, - промокнув губы салфеткой, отложил ее муж: - Вам что-то известно об этом?

- Я уже говорила - король усомнился вдруг в подлинности нашего брака и даже в вашем отцовстве, - попыталась я улыбнуться, пряча глаза: - Плохо играем? Скорее всего, за вами в Берлине наблюдали, как и за мной в Бад-Урахе. Зачем это ему – ума не приложу. Почти все мужчины изменяют, и он сам тому пример. Но до нас с вами ему дело есть!

Глава 6

Мимо неспешно проплывали дома Штутгарта, надежно стянутые узорами из балок мореного дерева. Гулкая утренняя тишина тесного переулка вскоре сменилась грохотом экипажей и повозок, стоило карете миновать Королевские ворота. Шум Нижней Кёнигштрассе ударил в уши и все продолжался - мучительный и непрерывный. Виной тому неравномерная структура мостовой или несовершенство колес и рессор… но сегодня этот шум, безжалостно наполняющий каждое утро центр города, Фредерик выносил с трудом – болела голова.

Не спал этой ночью вовсе и, бреясь, выглядел в зеркале соответственно – будто всю ночь его истязали, искусно не оставив на теле следов пыток. Чувствовал себя так же – измученным душевно, сил придавала только уверенность в своей правоте.

Вчерашним вечером Таис ждала его в своей спальне, одетая только в ночную сорочку. Стояла у окна и выглядела потерянной и опустошенной, усталой, как загнанный хищниками зверек. Услышав его, подалась навстречу. Взгляд светился надеждой. Сбиваясь, она опять заговорила, пытаясь убедить, и он терпеливо выслушал очередную глупость, начиная всерьез сомневаться в пресловутой разумности жены.

Нет, глупой она не была, но по какой-то причине будто не хотела понимать. Женщина, она жила своими эмоциями и чувствами, когда требовалось просто сесть и хорошо подумать.

Не понимала всей серьезности того, что случилось, хотя, кажется, объяснил он достаточно убедительно. Был слишком мягок? Скорее всего. С ней он всегда был излишне мягок. И опять она приняла это за слабость, позволяющую не принимать его во внимание.

Никто и никогда не узнает, чего стоило ему сдержаться и держаться потом, мягко объясняя ей свою правду – единственную на самом деле. Помогла выдержка, которой он учился всю жизнь, но разочарование в этой женщине было просто ошеломительным. А она хотела оставить все, как есть.

И опять говорила, говорила что-то, стоя у залитого лунным светом окна…

- Моя жена не будет романовской шлюхой, - тихо отрезал он, пресекая еще один виток выяснения отношений.

- Ах вот как вы меня видите?! - вспыхнула она.

- Подскажите тогда, как видите себя вы сами, - нейтрально предложил он.

- Зачем вы так? Я же понимаю - сейчас речь зайдет о том, что… что позволено Юпитеру, не позволено быку?

- Так и есть… увлекаетесь творчеством Эйфендорфа? Но вы же умны, Таис, и должны понимать причину того, почему эта фраза пришла вам на ум. Все дело в разности последствий для мужчины и женщины. Разве вы не предполагали их, предаваясь… своей любви? Или же он их не предполагал? Так уверены были, что, в случае чего, я все проглочу? Ах, нет – обо мне вы и вовсе тогда не думали, просто забыв о моем существовании. И что? Расхлебывать все равно мне! Первая ваша ошибка объяснима - неопытность, но они всё продолжаются, Таис! И далее будут продолжаться, потому что вы видите во мне лишь удобную ширму, да и ту не опасаетесь замарать. Но вот вы доигрались и уже знает король… возможно, и кто-то еще. Поэтому сегодня мы с вами станем настоящими мужем и женой, а завтра вы напишете об этом Романову. Тогда я сделал вас честной женщиной - для общества и заставлю оставаться ею в его глазах – для себя, для вас, для наших детей.

- Ну, а вы? Вы же…

- Не сравнивайте! И прекратите уже это… вы будто с ума сошли, равняя нас во всем. И даже - пускай… Но я давно уже признал главную свою ошибку, встал на путь исправления и продолжаю его. Постепенно, поэтапно… я пришел к тому, чтобы остепениться и стать более уверенным в себе. В том числе, Таис… полгода почти каждый день брал уроки пистолетной стрельбы у Отто Бисмарка. И мне плевать… пред тем, что уготовили мне вы с Романовым, дуэль с ним станет лучшим выходом из… как вы говорите – «создавшегося положения»? Но это не я его создал! Я честно выполнял условия нашего уговора, - подошел он к окну и быстро окинул взглядом спящий сад и чистое от ночных облаков небо: - Тушите свечи, они ни к чему – ночь достаточно светла.

- Там полнолуние, - дрожащим голосом подтвердила она, - я просто не верю, Фредерик… я не узнаю вас. Всегда есть другой выход... их всегда минимум - два. Давайте останемся друзьями, давайте поищем его вместе!

- А давайте! – сдернул он с себя рубашку и отшвырнул ее, оставаясь в одних кальсонах.

Прошел мимо жены и лег в постель, закинув руки за голову.

- Согласен! Попрошу завтра у дядюшки разрешения на развод, расписав в красках, насколько противны вы мне после всего. Это сработает. Он мужчина, муж - поймет. Причиной развенчания станет ваша измена – а что еще, если король о ней уже знает? Вы были неосторожны… Но даже прояви я сочувствие к вам, как к матери… Вильгельм никогда не отдаст принца Димитрия Гогенлоэ-Ингельфинген падшей женщине. А дальше вы с позором уберетесь из Вюртемберга, как когда-то с позором убрались бы рожать в родительское поместье, если бы не я… Заметьте – я при этом всего-то продолжал бы прежнюю жизнь. Не выгода – сочувствие заставило меня тогда помочь вам. И сейчас тоже вы вернетесь к матери с позором… а иначе уже никак нельзя! Повторюсь – вы сами вызвали эту ситуацию, забыв о всяких приличиях!

- Хватит! Хватит уже измываться, Фредерик… я не хочу развода! Можно оставаться в браке и…

- … продолжать делать ошибки? Вы уже лгали мне, ни во что не ставите мою репутацию и когда Романов в очередной раз снизойдет до вас, не устоите – это понятно. Вы не умеете учиться на своих ошибках… так бывает. И я помогу вам в этом. То, на чем я настаиваю, случится быстро - почти формальность… но насилия и я не приемлю. Принимайте решение сейчас – семья или развод, времени нет… всего несколько часов на решение. Воевать стоит только за своё, это я уже понял. И костьми лягу за своё, но только своё – не романовскую…

Глава 7

Всегда ненавидела скандалы. Не знаю, с чем даже сравнить… но всё во мне противилось выяснению отношений методом обоюдных оскорблений и ора вместо того, чтобы цивилизованно донести свою точку зрения до оппонента разумным словом и убедить его таким образом в своей правоте.

Сейчас я не смогла ни того, ни другого. Скандалить не умела, а права не была.

Такой Фредерик… он был невыносим и будто даже немного опасен, но, что самое страшное - совершенно прав. Во всем, кроме разве отношения ко мне Кости. И еще одно выяснилось – я клинический тормоз, раз до сих пор так и не приняла для себя здешних реалий целиком и полностью.

Сегодня меня окунули в них с головой.

Нет здесь гендерного равенства и быть не может. Это в наше время тест ДНК даст четкий ответ. Здесь же супруг имеет полное право требовать верности от жены, соблюдая или не соблюдая ее сам, по одной простой причине – она призвана продолжить его род и часто это единственная ее обязанность. Отсюда и череда «приличий», тонко регулирующих поведение в том числе женщин высшего общества – к ним они особенно безжалостны.

Понятия этих норм с пеленок вырезаются на подкорке гувернантками-мозгоклюйками, а если требуется, то и закрепляются розгами. И, конечно, наглядным примером служит поведение родственниц и не только…

Восходя на эшафот уже в рубище, обритая наголо и босая, Мария-Антуанетта нечаянно наступила кому-то на ногу.

- Ах, месье… простите, я не хотела этого!

В виду гильотины, при виде которой даже мужчины порой теряли сознание, королева проявила вежливость. И вряд ли это пример неслыханного самообладания. Скорее всего, на автомате сработало вложенное в голову с детства и реагировать на конфуз иначе она просто не могла.

Гувернанток у меня не было, но я же все это знала! Так почему не примерила на себя?

И что нет у нас с Костей будущего, тоже знала, но опять Фредерик прав – сама покончить с этим не смогла бы.

И факт, что совсем не считалась с человеком, давшем моему ребенку свое имя, считая себя умнее, успешнее и лучше него.

И еще об одном я забыла: если не решил проблему сразу, нельзя ковырять ее бесконечно, станет только хуже – правило, установленное сестрой в своей семье. В результате нарвалась на грубость. Все уже было сказано, но нет же – «наша песня хороша…»

Его требование…

Стеснение и неловкость ерунда, от этого еще никто не умирал. И к сексу я относилась просто, как многие в мое время - как к способу. Зачать ребенка, получить удовольствие, стать ближе к любимому человеку… Использовать пьяного в стельку мужика (господь отвел) – способ расстаться с залежалой девственностью. И способ перезаключения нового договора с мужем не был для меня всемирной трагедией.

Если бы не Костя.

Мне в сто раз легче было сказать Фредерику об очередном приплоде, чем представить Константина Николаевича, радостно спешащего в уединенное место, чтобы прочесть долгожданное письмо. Перед глазами стояло - вот он поспешно разрезает конверт… обязательно специальным ножом, а как иначе? Разворачивает лист, вдыхая его запах и впивается жадным взглядом в строки, с улыбкой узнавая корявый почерк… Но постепенно радость уходит с его лица, оно делается жестким и даже суровым. И неверие… и ошеломленное понимание потом… обида, боль, страдание. Разочарование, презрение, брезгливость?

Я пережила бы. Страшнее было ранить его, сознательно причинив боль, когда там и так не все в порядке. Он не рассказывал, но я же понимала, видела.

Костя или дети? Да вроде как… и вопрос не вопрос.

Ничего неприятного в нашей с Фредериком близости не было. Чистый запах другого мужчины, его касания, дыхание – трудное, потом тихое, спокойное. Как и обещал, он не стал затягивать - и правда почти формальность. И его нежность ко мне… она примиряла и даже трогала.

И вместе с тем что-то тихо ломалось во мне. И сломалось.

Психика сложная штука. В какой момент рванет – бог знает. Я и не надеялась, что все будет легко. Так и случилось - чуть с опозданием, но откат грянул.

Это что-то мимо разума. Что-то из далеких глубин сознания и не поддающееся контролю – больное зудящее беспокойство или даже страх, ломка, как у наркомана. Или алкоголика - пришло на миг в голову. И тут я поняла… если сейчас не выпью, сдохну. Всего бокал. И не водки же? Я наливала вино трясущимися руками, проливая его и захлебываясь слюной. Жадно пила потом мелкими глотками - как антидот, как спасение.

В голову ударило сразу, пробило, как кувалдой. А дальше фестиваль в голове… Кажется, переводится, как «веселый, праздничный»? Я и праздновала. И черт знает что именно, но ощущение это - скорой, немедленной гибели… оно ушло. Вместо него рисовался страх, что алкоголь навредит детям и он набирал силу, вытесняя другие-прочие переживания.

Поднималась наверх, цепляясь за перила. С одного-то бокала. В постели с трудом согрелась. И спала, не спала… сон, не сон, но утром я встала сразу вслед за мужем. Встала быстро, с ребенком это уже привычка и… закружилась голова, потемнело в глазах… шлепнувшись обратно на кровать, я часто задышала носом, унимая тошноту.

Второй раз вставала осторожно. Постояла у окна, глядя вдаль и прислушиваясь. Дождавшись отъезда экипажа, спустилась попить воды, что-то еще кинула в рот… и села писать письмо.

Покончив с ним, устало прикрыла воспаленные глаза, горько усмехнувшись – все-таки не смогла… рука не поднялась. Не получалось у меня рвать в ошметки, чтобы жестко и даже жестоко… а по сути, милосердно – сразу и полностью освободив от себя. Полная определенность всегда предпочтительнее и особенно это касается мужчин. Для себя я тоже выбрала бы ее.

Глава 8

- Я предлагал вам Париж. Похоже на то, что я вас бросаю? – встав, подошел он к окну: - А теперь объясните – зачем вы все это говорили? Нет, звучит стройно… в духе прочего здравомыслия и логики, кои вы не раз выказывали. Но дата, Таис? Четырнадцатое февраля. Вы так в ней уверены? Французы не делают революций зимой, - усмехнулся.

- Благодарю вас, Фредерик.

- За что?

- Я отвечу по порядку – благодарность за то, что не оставите. Мне нужны хотя бы относительное спокойствие и уверенность в завтрашнем дне, потому что сама я нестабильна и причин тому тьма, - выдохнула я, не отрывая взгляда от его лица: - Теперь о дате – нет, я уже не совсем уверена. Четырнадцатое, двадцатое… но это случится. Теперь – почему я рассказала вам? Вы полагаете, это те пророчества, которыми интересовались адепты Гёрреса, и я демонстрирую свои способности? Нет. Просто я тоже умею бить словом и ставить ультиматумы, и я сделаю это, но вначале… вначале хочу, чтобы вы запомнили – я очень люблю вас и переживаю, что в Париже с вами случится что-то нехорошее. Люблю, как брата, друга, защитника и даже сообщника… но не так, как вы хотите и заслуживаете.

- Вот даже как… - хмыкнул он, рассматривая мое лицо с вызывающим интересом.

- Неприятно, но выслушайте. Я была честной женщиной, Фредерик, потому что знала только одного мужчину, шлюхой меня сделали вы, консумировав брак. Но я не обвиняю вас, так вы и правда помогли мне прекратить запретные отношения. Но при этом еще и закрыли свой… завершили ситуацию, довели ее до логического финала. Я поняла вас и приняла это, но близости у нас больше не будет. У меня ни с кем ее не будет, только не оставьте меня своим покровительством хотя бы пока не рожу. Почему-то чувствую, что так легко и просто, как первый раз, не будет и… страшновато, знаете ли, - попыталась я улыбнуться, - на днях буквально я поняла, что природа все же дала мне материнский инстинкт – я очень хочу этого ребенка… очень хочу дочку.

- И даже имя есть… потому, что ребенок этот – его! Меня осчастливить детьми вы не желаете. И даже где-то в далеком будущем, – зло съязвил он.

- Помните, что я очень люблю вас, Фредерик, вы дороги мне… Нет, потому что этот ребенок - мой. Как и Димитрий, он будет воспитан в бесконечном уважении к своему отцу – к вам. Я могла бы родить вам детей, но не в этом же дело! В вас огромная потребность в любви и как же я хочу, чтоб вы ее нашли!

- Не нуждаюсь в вашей жалости! – отрезал муж.

- Зря. Хорошее чувство, если оно о небезразличии и сопереживании. Но без нежности, Фредерик. Ночью я поняла, что не смогу… не получается у меня!

- С вами я не был так жесток, - медленно произнес он, пристально глядя мне в глаза.

- Да ладно! – восхитилась я, - ну, как скажете. И не спешите судить меня. Я тоже не сразу признала вашу правоту. Сейчас всё, как вы хотели – я порвала с Романовым, правда сделаю это в два этапа… не смогла, не получилось сразу.

- А меня жалеть необязательно, - прозвучало задумчиво.

- Вы же не хотите жалости! Но я выполнила ваше требование.

- Звучит, как свершение или подвиг, - горько хмыкнул муж, - все оказалось так плохо?

- Нет, Фредерик… я вспомнила, как когда-то и сама что-то такое планировала и подумала – а вдруг и правда у нас получится? Дело не в том, как было в постели… прекрасно все было, и не в вас – просто потом я почувствовала себя шлюхой. Давайте останемся на время семьей, но не как муж и жена, а как брат и сестра… я всегда прикрою ваши тылы, а вы мои. И ищите женщину, ищите свою женщину! Вас легко полюбить, вы замечательный – заботливый, умный, красивый… но не мой.

- Благодарю, - шутовски поклонился он и сразу потух, сник: - Ну… по крайней мере, вы честны со мной.

- И всегда буду. Поэтому еще одно… ужасно боюсь вашей реакции!

- И опять вы изъясняетесь странно, - тяжело опустился он в кресло и прикрыл глаза. А я тихонечко выдохнула – хороший знак. Невербалика… сейчас она о том, что человек чуть расслабился, выдохнул…

Бывает лечение через боль, но врачи всегда стараются ее купировать. Фредерик рядом, и у меня есть такая возможность – купировать, смягчить ее. Искренность, убеждение, поступки… есть время и возможность показать, как дорог он мне и я докажу это сейчас или со временем.

А Костя далеко.

У нас – там… расставание через сообщение считалось особо циничным и жестоким. Я солидарна с этим, поэтому тоже постаралась купировать его боль… рубила хвост частями? Или все-таки проявила милосердие, оставив кроху надежды, но заставив сомневаться и потихоньку привыкать к мысли? Без понятия, как надо и как лучше. Но мне показалось – так ему будет чуточку легче.

Причины я указала убедительные, но он же не смирится сразу, потребует еще объяснений, и тогда я отвечу еще убедительнее. Или согласится, потому что и сам понимает все сложности. Да и зачем ему неадекватная психованная стерва? Я же весь мозг ему сожру!

Мои песчинки… мои проблемы меркли, конечно, перед революциями и кризисами, но я должна их прожить. И желательно с минимальными потерями для себя и остальных участников этих проблем. Энергозатратный процесс, не надорваться бы…

- Иногда я изъясняюсь странно, согласна… Адепты, Фредерик. О чем вы с ними говорили, что они сказали?

Муж открыл глаза и отвел взгляд, вспоминая…

- Их интересовали ваши странности, и в моем объяснении они выглядели крайне невинно. Говорили, что такая способность, как у вас, есть или божественный, или диавольский произвол. Подумайте, где король мог слышать вас… в некоторые помещения дворца встроены слуховые трубы.

- Я подумаю, благодарю вас… Чей-то произвол? Скорее, наука. Наш Ломоносов сформулировал «всеобщий естественный закон», известный, как закон сохранения материи. Кратко – если в одном месте убудет, то в другом обязательно прибудет. Есть простой пример: сколько часов мы затрачиваем на сон, столько же отнимаем у бодрствования. Вы изучали естественные науки, должны знать – Юнг ввел термин «энергия». Как и закон сохранения материи, закон ее сохранения на это время уже практически доказан рядом ученых.

Глава 9

Фредерик убыл к месту службы через шестнадцать дней.

И каждый этот день я внимательно присматривалась к нему и прислушивалась к себе. Вначале безо всякой уверенности, что сделала правильный выбор, но дни мчались и с каждым прошедшим я понимала, что все я решила верно, что все сейчас так, как и должно быть.

Все это время при каждой нашей встрече, затаив дыхание, я ожидала от него, наконец, если не решимости помочь… не мне – замечу, а своей стране, то хотя бы интереса к тому, что случится в будущем, которое я знала. Базаров в свое время тоже был капитально шокирован, также опасался и внутренне дистанцировался ото всей этой мистики, но хотя бы будущее церкви его беспокоило. А в трудный момент он взялся помочь с холерой. Весенний, а не осенний выход экспедиции Невельского к Сахалину, а заодно и Аляске также его заслуга.

Фредерик же… Кроме как «молчите», больше и ничего на выходе. Понятно, что продиктовано это заботой обо мне и, скорее всего, он прав, но…

Я готова была дать ему в руки великолепный инструмент, исключительную возможность! В отличие от меня – женщины, все-таки возможности его были на порядок выше, потому что Вильгельмом и его отношением можно было манипулировать, и я даже подсказала бы как именно.

Здесь женщина сильна или капиталами, или теми, за чьей спиной она стоит. Он мог бы стать моей силой, я - его возможностями. Но... кажется, я давно уже это понимала, сейчас же только лишний раз уверилась…

Безынициативность и отсутствие авантюризма, амбициозности и предприимчивости… пускай еще – благоразумие и осторожность не являются недостатком личности, они ее особенность. Не обязательно всем быть лидерами, хорошие исполнители тоже нужны, а может даже и больше. И оттого, что Фредерик не умел или не хотел мыслить в государственных масштабах, он не перестал быть заботливым, умным, талантливым и просто неплохим человеком. Но как же это разочаровывало!

И с каждым уходящим днем все больше и больше.

Я простила ему и себе ту нашу ошибку, обвиняя все-таки больше себя… Знала же, что он неспособен, что силой не возьмет. Что оно вообще такое было? Единственный шанс стать на путь праведный? Гормоны, паника? Момент слабости и глупости… порыв бабьей жалости?

Уже без разницы, а значит и метаний моих не стоило.

Я оформила очередной свой патент - на мясорубку. В этом Фредерик помог, но и только. Теперь нужно было искать мастерские или производство чего-то там… где бы взялись за эту работу. И здесь я опять не знала куда кинуться, все могло закончиться, как с коляской и Цейсом, то есть – никак. Но просить мужа о помощи в этом деле, больше того – требовать его участия, мне и в голову не пришло… почему-то.

Зато он выполнил обещание дать мне безопасность. Пускай и относительную – постоянное присутствие сильного мужчины в доме. Пока же каждую ночь в Дашиной мастерской на жесткой кушетке для сушки трав ночевал несчастный Ганс. Утром его сменял другой охранник – молчаливый усатый здоровяк по имени Михель лет около сорока на вид – чистюля и даже немного модник, который выполнял еще и мужскую работу по дому. Это оказалось очень кстати – в холодный период дров понадобится больше, а летом я этим не озаботилась.

Впрочем, мужская неустроенность была временной мерой.

На момент отъезда мужа было окончено строительство помещения для охранника. К задней стене дома привязали еще одну комнату размером где-то три на четыре, а вход в нее пробили под лестницей.

Вначале я была против - комната отрезала собой кусок садовой дорожки. Теперь по ней нельзя было пройтись как бы по кругу… только в конец и обратно. Но и не только это меня заботило.

- Стены не высохнут, мы ждем дождей и туманов, а это влажность. Да с дождями они попросту оплывут, Фредерик!

- Оставьте это строителям, Таис – большую часть в наполнении стен займет камень. Солома и глина составят лишь необходимую связующую часть. Или же переезжайте в тот дом.

В тот дом я не хотела. Там бы я боялась.

Наши с ним отношения…

На первый взгляд, ничего не изменилось – он был все так же вежлив, заботлив и доброжелателен ко мне. После всего… и разговоров с выяснением отношений в том числе, должна бы возникнуть неловкость, но я запретила ее себе, а он молча принял этот формат поведения. И все-таки что-то такое чувствовалось... будто мы дружно играли свое спокойствие.

Курс психологии в универе, это всего-то курс, специалистом я не стала, но в причинах происходящего, кажется, разобралась.

Во-первых, все-таки было... как ты ни делай вид. что не помнишь. Во-вторых, я до последнего ждала его решения, его готовности, его заинтересованности что-то изменить, чем-то помочь. Это придавало нервозности, которую я старательно в себе подавляла.

В нем же чувствовалась некая отстраненность. Хорошо спрятанная обида? Вполне. Не показывать ее однозначно требовало усилий. Но было и что-то еще… взгляды… странные, будто сквозь меня или со стороны – сложно объяснить. Словно он пытался… хотел разглядеть во мне ту – другую? Или заново осмысливал все мои несоответствия, теперь уже зная им объяснение. Чужая душа потемки. Но, что бы там не творилось в наших душах… что бы мы ни натворили сдуру, как бы далеко ни шагнули назад, негатива я к нему не испытывала. Ненависти тем более.

Он и я - мы просто стали другими. И, скорее всего, ему было гораздо труднее принять новые обстоятельства, мои же моральные терзания и посыпание головы пеплом сильно урезал накативший вдруг токсикоз.

Уезжая, муж прощался со мной - бледно-голубой и размазанной по кровати низким давлением. Целовал руку, обещал ежедневно молиться о моем здоровье и обязательно писать. Я попросила его наклониться и троекратно, по-русски расцеловала в обе щеки, перекрестила. Жалела опять, просила беречь себя, плакала. Два дурака короче… что еще сказать?