Гарем моего сына. Аул

Пролог

Я стою у свежей могилы. Земля ещё влажная, пахнет глиной и чем-то сладким – траурными лепешками, которые рассыпали женщины по обычаю.

Аул провожает «достойного сына гор». Мужчины в чёрных черкесках, с кинжалами на поясах, с каменными лицами. Женщины в тёмных платках, низко опустив головы. Некоторые воют. Профессионально, нараспев, как учат с детства.

Я не вою.

Стою прямо. Спина прямая, плечи расправлены. Я – вдова. Я – мать пятерых детей. Я – хозяйка дома. Я не имею права плакать. По крайней мере – здесь, при всех.

Мой муж, Ахмед, прожил шестьдесят три года. Он был уважаемым человеком. Старейшины. Говорят, честный, справедливый. Говорят, держал слово. Говорят, помогал бедным.

Я говорю: он был жестоким. Он бил меня, когда я не успевала подать ужин. Он бил меня, когда я рожала дочерей. Он привёл вторую жену, даже не спросив. Он пил и возвращался домой с кулаками.

Но сейчас я стою у его могилы, и люди смотрят на меня. Они ждут слёз. Ждут, что я брошусь на землю и буду рвать на себе волосы. Так делают достойные вдовы.

Я не буду.

Рядом Тимур – мой младший. Мой долгожданный сын, которого я родила после трёх дочерей. Он был моим сокровищем, моим утешением, моей надеждой на старость. Я носила его тяжело, рожала в муках, а когда он родился, то плакала от счастья.

Сейчас ему двадцать четыре. Он только что женился на Зареме, красивой, тихой девушке из соседнего аула. Я видела в ней себя такую же испуганную, такую же незнающую, что ждёт её в этом доме.

Тимур стоит в новой черкеске. Я шила её для отца к прошлому Курбан-байраму. Но отец так её и не надел. Перешивала ночами, пока он метался в бреду. Теперь черкеска на сыне. Сидит хорошо и ладно. Тимур – копия отца. Те же широкие плечи, тот же разрез глаз, та же линия скул.

Он сжимает кулаки. Смотрит на гроб. Губы шевелятся. Молится, наверное… или даёт клятвы.

— Я буду достойным, отец, — слышу я его шёпот. Ветер подхватывает слова, разносит по кладбищу. — Я продолжу твой род. У меня будет много сыновей. И много жён.

Сердце сжимается. Я смотрю на его профиль. Чёткий, красивый, гордый. И глаза... я вижу в его глазах тот же холодный, жестокий блеск, что был у отца.

Ахмед смотрел так на меня, когда бил. Когда приводил вторую жену, Марьям. Когда я плакала ночами, а он храпел рядом, довольный собой. Когда я рожала дочерей, а он отворачивался и говорил: «Опять девка».

Я хочу закричать: «Не будь как он! Будь другим!», но я молчу.

Я не могу. Я мать, но я женщина. Женщина не имеет права голоса перед мужчиной. Даже если этот мужчина её сын. Даже если он говорит при всех, что у него будет много жён, а его первая жена ещё не родила и дочери.

Я сжимаю губы. Смотрю на землю.

Потом Тимур поворачивается ко мне. Его лицо меняется. Жёсткость исчезает, остаётся только боль. И я вижу его – моего маленького Тиму, которого прятала под юбкой от отцовского ремня. Которого кормила тайком, когда муж пропивал наши сбережения. Которому шептала сказки на ночь, чтобы он не слышал, как отец буянит.

— Не плачь, мама, — говорит он. — Я теперь за тебя отвечаю. Я никому не дам тебя в обиду.

Я плачу.

Слёзы текут по щекам, и я не вытираю их. Пусть видят. Пусть знают: у этой женщины есть сын. И он её защитит.

Дом полон людей. Женщины готовят поминальную еду на кухне, мужчины сидят в гостиной, пьют чай, говорят о покойном. Голоса тихие, уважительные.

Я стою у печи, раскладываю лепёшки на блюда. Руки делают привычное дело, а голова пустая. Я не хочу думать. Не хочу чувствовать. Просто делать.

Зарема, моя невестка, суетится рядом. Она старается угодить: подаёт, убирает, подносит.

Я узнаю в ней себя. Свою молодость. Свою растерянность. Свой страх перед этим домом, перед его порядками, перед свекровью, которая смотрит как коршун.

— Мама, я сама, — говорит она, пытаясь забрать у меня блюдо. — Вы отдохните.

— Я отдохну, когда земля примет меня, — отвечаю я. — Отойди.

Она отступает. Я чувствую её удивленный взгляд. Она не знает, что за тихой свекровью скрывается железо. Что я тридцать пять лет терпела, копила, ждала. И теперь я – хозяйка.

Подходит Патимат – мать моего мужа. Моя свекровь. Высокая, худая, с лицом, похожим на печёное яблоко. Седая, но прямая, как палка. Она командует здесь пятьдесят лет. И сейчас командует.

— Невестка, — говорит она, даже не глядя на меня. — Ты поставила не те лепёшки. Это не поминальные. Это праздничные. Люди подумают, что мы радуемся.

Я смотрю на неё.

Тридцать пять лет я терпела эту женщину. Тридцать пять лет она называла меня «невестка», а не по имени. Тридцать пять лет она указывала, как жить, как готовить, как растить детей, как терпеть её сына. Тридцать пять лет она смотрела на меня так, будто я грязь под её ногами.

— Свекровь, — говорю я, и голос мой твёрд, как камень в горах. — Эти лепёшки пекла я. Моя мать пекла их на поминки моего отца. Моя бабка на поминки своего мужа. Они достаточно хороши для моего мужа. Если вы недовольны, то испеките свои.

Глава 1

Я просыпаюсь до рассвета. Тело само поднимает меня – привычка, въевшаяся в кровь за годы. Сначала нужно было вставать к скотине, потом к детям, потом к мужу, который требовал завтрак до того, как уйти в поле или в город.

Сейчас скотины нет, дети выросли, муж в земле, но привычка осталась.

Моя комната самая маленькая в доме. Раньше здесь была кладовка. Когда я сказала, что хочу спать отдельно от остальных, Тимур удивился: «Мама, тебе будет неудобно». Я ответила: «Мне будет спокойно». Он не стал спорить. С тех пор я живу здесь.

Окна выходят во двор. Сквозь занавески пробивается первый свет. Я слышу голоса. Внучки уже встали. Айшат смеётся, Патимат что-то кричит. Они играют в саду под старой грушей.

Я надеваю чистое платье, повязываю платок. Смотрю в зеркало, осколок стекла в деревянной раме. Седина уже пробивается у висков, морщины глубокие, как трещины в сухой земле. Но глаза всё такие же карие, острые. Муж говорил, что в моих глазах можно утонуть. А потом он начал бить, и я научилась опускать их, чтобы не провоцировать.

Сейчас я смотрю в зеркало смело. Я больше не боюсь.

Я выхожу в коридор. В доме тихо, слышится отдалённый шум с улицы, где внучки играют в салки. Зарема уже на кухне. Я слышу, как звякает посуда, как шкварчит масло на сковороде.

Она встаёт раньше всех. Всегда. Сначала для мужа, потом для мужа и детей, потом для всех. Она никогда не жаловалась. Никогда не просила помощи. Только становилась всё тише, всё бледнее, всё прозрачнее.

Я захожу на кухню. Она стоит у плиты, помешивает кашу. Худая, бледная, с тёмными кругами под глазами. Волосы спрятаны под платок, но седые пряди всё равно выбиваются. Она больше некрасивая. Не потому, что постарела, а потому что устала. Так устала, что даже красота ушла из неё.

— Доброе утро, — говорю я.

— Доброе утро, мама, — отвечает она, не оборачиваясь.

Я сажусь за стол. Она ставит передо мной тарелку каши, свежие лепёшки, чай в моей любимой пиале с отбитым краем. Садится напротив и смотрит в стол.

Я молчу. Я знаю, что она хочет сказать. Я жду.

— Мама, — говорит она наконец. — Он говорит о второй жене.

Я делаю глоток чая. Горький, крепкий, как сама жизнь.

Я знала. Знала с того дня, как родилась вторая девочка. Тимур хотел сына. Зарема дала ему двух дочерей. Теперь он возьмёт другую, которая родит мальчика. Так принято. Так было всегда.

— Ты должна принять, — говорю я. — Так принято.

Она поднимает голову. В её глазах не слёзы, не пустота. Злость. Чистая, острая, как нож.

— Я не хочу, — шепчет она. — Я не хочу делить мужа.

— Никто не хочет, — отвечаю я. — Но мы женщины. Мы принимаем. Мы терпим.

Она смотрит на меня. Впервые я вижу в её глазах не покорность, а что-то другое. Что-то, что копилось годами и теперь готово вырваться.

— Вы всегда так говорите, — говорит она. — Терпи, терпи. Вы терпели его отца. Теперь я терплю от него. А когда вырастут мои дочери, они будут терпеть от своих мужей. Вечный круг. И вы его поддерживаете.

Я смотрю на неё спокойно. Её слова злят меня, но я не показываю этого. Я – свекровь. Я – хозяйка. Я не имею права показывать слабость.

— Ты забываешь, дочка, — говорю я, и голос мой твёрд, как скала. — Этот круг держит наш род. Без него не было бы ни тебя, ни твоих дочерей, ни этого дома. Я не поддерживаю и не осуждаю. Я живу по законам, которые передали мне мои матери. И ты будешь жить по ним. Потому что это единственный способ выжить в горах.

— Но…

— Нет никаких «но», — перебиваю я. — Ты первая жена. Ты мать его детей. У тебя есть статус, есть дом, есть внучки, которых я помогаю растить. Ты не одна. Вторая жена придёт, будет тебе помощницей. Ты старше, ты главная над ней. Всё остальное – не твоя забота.

Она молчит, сжав губы. Я вижу, что она не согласна. Вижу, как дрожат её руки. Но спорить не решается.

— Ты поняла меня? — спрашиваю я.

— Да, мама, — отвечает она тихо.

— Тогда иди, отдохни. Я сама уберу со стола.

Она встаёт. На пороге оборачивается.

— Мама, — говорит она. — А вы... вы были счастливы?

Я смотрю на неё. На её лицо, в котором ещё теплится надежда на что-то лучшее. Надежда, которую я убила в себе много лет назад.

— Счастлива? — переспрашиваю я. — Я была хозяйкой этого дома. Я вырастила пятерых детей. Я дожила до внучек. Этого достаточно.

— Это не ответ, — говорит она.

— Это единственный ответ, который у меня есть, — отвечаю я. — Иди.

Она уходит. Я смотрю ей вслед. Она ещё не знает, что ждёт её впереди. Но я знаю. Я прошла через это. И я помогу ей пройти. Не жалостью, а силой.

После завтрака я иду в сад. Айшат и Патимат сидят под старой грушей, склонившись над книгой. Айшат что-то читает вслух, Патимат слушает, положив подбородок на колени.

Я учила их читать, когда они были маленькими. Садилась между ними и читала вслух. Сначала простые сказки, затем — Помпушкина, затем — стихи, которые помнила из школы. Я была учительницей, пока муж не запретил работать. «Женщина должна сидеть дома», — говорил он. И я сидела.

Глава 2

Я слышу шум в коридоре задолго до того, как они входят. Голоса, женский смех – громкий и уверенный. Так смеются женщины, которые привыкли, что их слушают.

Я сижу на кухне, пью чай. Зарема убирает в комнатах. Внучки в школе. В доме тихо… до этого момента.

— Мама! — голос Тимура разносится по всему дому. — Выходи! Познакомься!

Я не тороплюсь. Допиваю чай, поправляю платок. Встаю. Спина прямая, плечи расправлены. Я – хозяйка этого дома. Они войдут ко мне, а не я к ним.

В прихожей тесно. Тимур стоит, сияя, как самовар на праздник. Рядом с ним женщина. Высокая, яркая. Волосы длинные, чёрные, распущены по плечам. Для нашего аула слишком вызывающе. Глаза подведены, губы накрашены. На ней облегающее платье, хотя женщины в дом приходят скромно одетыми. Она держится уверенно, даже нагловато. Осматривает прихожую, заглядывает в комнаты, будто оценивает.

Я сразу понимаю: эта будет ломать порядки.

— Мама, — Тимур подходит ко мне, берёт за руку, как маленький. — Это Амина. Моя вторая жена.

Амина делает шаг вперёд. Смотрит на меня с лёгкой усмешкой. Я вижу этот взгляд оценивающий, слегка презрительный. Она уже всё поняла про этот дом. Про меня.

— Здравствуйте, — говорит она, и в её голосе нет ни капли уважения. Просто формальность. То, что положено.

Я молчу. Смотрю на неё долго, тяжело, как смотрела на провинившихся учениц в школе, когда те приносили невыученные уроки. Она не отводит глаз. Смелая… или глупая.

Тимур переводит взгляд с меня на неё, с неё на меня. Он ждёт скандала. Ждёт, что я буду спорить и возмущаться. Он хочет показать Амине, что он здесь хозяин, что даже мать ему не указ.

Я не дам ему этого удовольствия.

— Комната для неё готова? — спрашиваю я спокойно.

Тимур моргает. Он не ожидал такого.

— Я... да, мама. Я велел убрать ту, что рядом с Заремой.

— Хорошо, — киваю я. — Я сама посмотрю, всё ли там есть.

Я поворачиваюсь к Амине. Она всё ещё смотрит на меня с той же лёгкой усмешкой. Думает, что я сдалась. Думает, что старая свекровь не опасна.

— Добро пожаловать в наш дом, — говорю я. — Надеюсь, ты будешь достойной женой моему сыну.

В моём голосе нет тепла. Но нет и вражды. Просто факт. Она вошла в мой дом. Теперь она будет жить по моим правилам.

Амина кивает, но в её глазах мелькает удивление. Она ждала скандала. Она готовилась к войне. А я даю ей мир. Такой, какой я сама получила много лет назад. И такой же тяжёлый.

— Спасибо, — говорит она, но в её голосе нет благодарности.

Я прохожу мимо неё, не оглядываясь. Спина прямая, шаг твёрдый. Они не увидят моей боли. Не увидят, как сжимается сердце при мысли о Зареме, которая сейчас одна в своей комнате и, наверное, плачет.

Я пройду через это. Как прошла через всё остальное.

Я поднимаюсь на второй этаж, где приготовлена комната для Амины. Зарема уже там, стоит посредине, сжимая в руках старую наволочку. Лицо белое, глаза сухие, но красные.

— Зачем ты здесь? — спрашиваю я.

— Хотела помочь, — отвечает она тихо. — Постелить свежее бельё.

Я смотрю на неё. Она старается быть сильной. Делает вид, что принимает. Но я вижу, как дрожат её руки.

— Ступай к себе, — говорю я. — Я сама управлюсь.

— Я могу…

— Ступай, — повторяю я твёрже. — Не нужно, чтобы она видела тебя здесь. Ты первая жена. Ты не должна прислуживать второй.

Она поднимает на меня глаза. В них благодарность и боль.

— Мама... — начинает она.

— Потом поговорим, — перебиваю я. — Иди.

Она уходит, опустив голову. Я остаюсь одна в комнате, которая пахнет свежей краской и чужими духами. Осматриваюсь: кровать застелена, на окнах новые занавески. Тимур постарался. На столике зеркало, расчёска, ваза с цветами. Всё для дорогой гостьи.

Я поправляю подушку, разглаживаю покрывало. Руки делают привычное дело, голова пустая. Я не хочу думать. Не хочу чувствовать. Просто делать.

В дверях появляется Амина. Тимур остался внизу, говорит по телефону.

— Вы не обязаны, — говорит она, глядя, как я поправляю покрывало. — Я сама могу.

— Ты теперь в этом доме, — отвечаю я, не оборачиваясь. — Я показываю, как здесь принято. Потом будешь делать сама.

Она входит, садится на край кровати. Смотрит на меня. Я чувствую её взгляд изучающий и холодный.

— Вы не злитесь? — спрашивает она.

— Зачем мне злиться? — я разворачиваюсь к ней.

— Ну, я – вторая жена. Ваш сын привёл меня без спроса. Обычно свекрови такое не нравится.

— Обычно свекрови не спрашивают, — отвечаю я. — Мужчины делают, что хотят. Мы только принимаем.

— И вы приняли?

— Я приняла, — говорю я. — Но ты должна кое-что понять, дочка.