Гармония раздора

ПРОЛОГ: ИНСТРУМЕНТ ПЕРВОГО МАСТЕРА

Нью-Хейвен, Коннектикут

Восемь месяцев назад

Воздух в подземелье пах сыростью и старым деревом.

Кай стоял в центре круглого зала, и этот запах заполнял его легкие с каждым вдохом — тяжелый, сладковатый, чужой. Стены здесь были сложены из грубого камня, не тронутого штукатуркой вот уже триста лет, и кое-где сквозь кладку пробивались тонкие белесые корни. Наверху, в девяти этажах над его головой, спал кампус. А здесь, в самом сердце Йеля, начиналось то, ради чего он, собственно, и прожил свои двадцать лет.

Он должен был чувствовать триумф. Вместо этого чувствовал только холод.

— Ты готов? — голос декана Вейна прозвучал откуда-то из темноты, мягкий, отеческий, с той особенной интонацией, которая заставляла студентов расправлять плечи и верить, что они — избранные.

Кай обернулся. Аларик Вейн стоял у входа в зал, в тени каменной арки. Даже здесь, в подземелье, где не было места условностям, он сохранял безупречный вид: темно-синий костюм-тройка, серебряная цепочка карманных часов, начищенные до зеркального блеска туфли. В руке он держал футляр — длинный, из черного дерева, с инкрустированным серебряным вензелем в виде скрипичного ключа, обвитого плющом.

— Я готов, — ответил Кай и поразился тому, как спокойно прозвучал его собственный голос.

На самом деле внутри у него все дрожало. Не от страха — от предвкушения. Той самой виолончели, о которой ходили легенды. Инструмента Первого Мастера. Декан шагнул вперед, и свет единственного факела, закрепленного на стене, упал на его лицо. В этом свете Вейн выглядел почти бесплотным — резкие скулы, глубокие тени под глазами, седые волосы, зачесанные назад. Ему было под шестьдесят, но двигался он с грацией человека, который всю жизнь провел за дирижерским пультом: каждое движение выверено, каждый жест наполнен смыслом.

— Ты знаешь историю этого места? — спросил Вейн, останавливаясь в двух шагах от Кая.

— Только то, что написано в хрониках, — Кай обвел взглядом стены. — Подземелье построили первые магистры в 1701 году. Говорят, они использовали камни из старого колодца ведьм в Салеме.

— Использовали, — кивнул Вейн. Он подошел к стене и провел пальцем по кладке. — Видишь эти пятна?

Кай присмотрелся. Камни и правда были странными — кое-где на них проступали темные разводы, похожие на засохшую кровь, но с металлическим отливом.

— Это не кровь, — сказал Вейн, словно прочитав его мысли. — Это слезы. Слезы тех, кого сожгли в Салеме. Магия впиталась в камни, и когда первые магистры сложили из них этот зал, они создали место силы. Здесь любая музыка звучит... иначе.

Он повернулся к Каю, и в его серых глазах мелькнуло что-то странное — не то гордость, не то тоска.

— Сыграть здесь — значит прикоснуться к вечности. Но инструмент Первого Мастера... это совсем другой уровень. Ты уверен, что хочешь этого?

Кай встретил его взгляд.

— Я ждал этого всю жизнь.

Вейн улыбнулся той самой улыбкой, от которой у студентов таяли сердца, потому что она казалась такой теплой, такой искренней. Только сейчас, в этом подземелье, в свете факелов, в улыбке декана почудилось что-то хищное. То ли игра теней, то ли правда, которую Кай просто не хотел замечать.

— Тогда начнем.

Вейн опустил футляр на пол и щелкнул замками. Крышка откинулась с тихим вздохом, и Кай увидел ее. Виолончель. Она была прекрасна.

"Боже мой, как она прекрасна."

Корпус из древесины, которой не существовало в природе — темной, с золотистыми прожилками, которые пульсировали слабым светом, словно в инструменте до сих пор текла кровь. Гриф из черного дерева, инкрустированный перламутром. Колки в виде голов драконов — такая тонкая работа, что казалось, они вот-вот моргнут. И лак — глубокий, вишневый, с рыжинкой, который переливался в свете факела, как жидкий огонь. Кай опустился на колени рядом с футляром, забыв обо всем на свете. Осторожно, словно боясь обжечься, он протянул руку и коснулся деки. И мир взорвался.

БОЛЬ.

Она ворвалась в него через кончики пальцев — чудовищная, ледяная, первобытная. Кай закричал, но звук застрял в горле, потому что боль была сильнее его голоса. Она текла по венам, сворачиваясь в клубки в суставах, впивалась в позвоночник тысячами игл, выжигала глаза изнутри.

Он видел. Видел женщину в черном платье, стоящую на костре. Видел, как языки пламени лижут ее подол, как она поднимает руки к небу и поет — поет так, что стекла в домах вокруг лопаются, а небо затягивают тучи. Видел, как палачи падают замертво, а она продолжает петь, пока огонь не пожирает ее полностью, и тогда ее голос взмывает ввысь, раскалывает небо, и оттуда падает... падает... Кусок дерева. Виолончель.

— Хватит, — голос Вейна прорвался сквозь пелену. — Отпусти.

Кай разжал пальцы и рухнул на каменный пол, хватая ртом воздух. Тело трясло. По щекам текли слезы, которых он даже не почувствовал.

— Что... что это было? — прохрипел он.

Вейн стоял над ним, глядя сверху вниз с выражением, которое невозможно было прочитать.

— Инструмент помнит, — сказал он просто. — Ту, что отдала жизнь за его создание. Ту, чья душа стала его душой. Она была великой ведьмой, Кай. Великой певицей. И великой грешницей.