Гато

«Ты посмеялся над моей любовью.

Знаю, плакаться — глупо, но что мне ещё остаётся делать, если в груди так и кипит смесь из обиды и злости?

…

Я всегда была сторонницей прогресса, однако не могу не отметить того факта, что со времён условного Шейкспира чувства чудовищно обесценились. Слова о любви теперь нужно обличать либо в эпатаж, либо молчать вовсе. Да даже само слово «любовь» стало этаким дурным тоном, лакмусовой бумажкой вопиющей сентиментальщины. Наверняка уже на первом абзаце моего излияния какая-нибудь не-такая-как-все девица, чья голова набита фантазиями о дешевой репрезентации кельтского антуража в массовой культуре (они зовут это «фэнтези»), недовольно закатила глаза и вынесла недобрый приговор автору — ведь неразделённая любовь это так банально и не ново. А я не могу молчать! Ведь, выражаясь старыми формулами — разбито сердце! И что-то тяжёлое в груди тоскливо ноет, и что-то на душе взывает к самым тёмным мыслям…

…

То был закат лета. Обильное солнце уже не пыталось утопить столицу в душном бетонном мареве, и по вечерам деревья тихонько шептались о том, что в парках раньше зажигаются фонари.

Мы встретились на каком-то аниме фестивале — уже не помню, каком именно, ведь они все одинаковы: одарённые креативом душевнобольные сбывали свои художества и самоутверждались на сцене, пока менее одарённые фрики, называемые посетителями, пускали по ним слюни и заодно пытались наладить социальные контакты — ведь только на подобных мероприятиях они и могли социализироваться.

Я не стали исключением, а что же до тебя…

— Ой ну ты кстати симпатичная, может мы уже пересекались где-то как думаешь?

Тебе понравился мой свитер из Gravity Falls, а меня невероятно позабавили твои монологи про неудачное расширение территории. В конце концов мы оба сошлись на том, что Сатору Годжу и Ник Уайльд — лучшая парочка современности. Впрочем, глядя в твои тёмно-шоколадные глаза — такие большие и выразительные на столь узком и вытянутом лице — я была согласиться с чем угодно. Лишь бы только потрепать тебя по твоим светлым волосам, уложенным в стиле гранж... лишь бы только подольше видеть перед собой эту светозарную улыбку. О, ретард-версия Влада А4…

После феста мы пошли в кафейную на Нагорной — терпеть не могу кофе, но ведь нужен же был предлог, чтобы провести с тобой ещё чуточку времени. Правда, у тебя совсем не было денег, но мне было только за радость угостить тебя чашечкой твоего любимого фраппе. Очевидно, моя афера удалась — ты едва не опоздал на последнюю электричку до своего города (к неудовольствию своей гиперопекающей матери, которая решила, что я непременно собираюсь затащить тебя в секту или подсадить на наркотики).

…

Две недели пролетели как один непрекращающийся диалог. Мне так нравилось объяснять тебе смысл «умных» слов — феминность, сингармонизм, апокриф, перпендикуляр. Мне так нравилось, что ты звал меня Немезидой — таков был мой никнейм в Дискорде — не зная, что это имя одной из древнегреческих богинь…

…

Наконец-то мы увиделись вновь — я три часа ехала до твоего захолустья от самого Выхино (до которого добиралась ещё часа полтора), ведь, по твоим словам, у тебя совсем не было денег, чтобы приехать ко мне. И всё это ради того, чтобы погулять по единственному проспекту твоего убогого провинциального городишки, в котором, судя по раскалённому солнцем асфальту, осень наступала с большой задержкой. Впрочем, то была справедливая цена за возможность обнять тебя.

— Ой, у тебя такой прикольный рюкзак с котиком, всегда такой хотел. Подаришь мне его?

— Конечно, держи!

…

Была ночь. Луна стыдливо отвернулась от окна, и даже фонари погасли ради соблюдения интимности момента. Твой отчим сразу же выпил весь сидр, который я по оплошности поставила в твой холодильник, поэтому мы были слишком трезвы для подобной ночи. Повезло хоть, что шум «Уральских пельменей» за стеной заглушал громогласные трели моего ошалевшего сердца.

Вот уже два часа мы лежим на спине и разглядываем потолок, слегка подёрнутый чёрной паутиной — следствие печного отопления. Спина затекла так, что я её практически не чувствовала, но пошевелиться было слишком страшно.

Наконец, когда раскаты смеха и аплодисментов за стеной особенно сильно вдарили по ушам, я отважилась как бы невзначай коснуться мизинцем твоего бедра. Резкий запах усилился (у тебя всегда было некое пренебрежение к дезодорантам), и я осознала, что ты подвинулся чуть ближе ко мне, а потом…

Скрещенья рук, скрещенья ног…

…

— Тебе пора, наверное.

— Но последняя электричка уже уехала.

— Вызови такси.

…

Целая неделя молчания. Семь дней слёз. Вся оставшаяся жизнь — с комплексами.

Наконец, ты удосужился всё объяснить.

«Прости если шо, я просто эксперементировал. На самом деле у меня есть один друг »

В тот день я открыла заметки на телефоне и, едва попадая по кнопкам трясущимися пальцами, напечатала прямо под списком покупок: «Я ОТДАЛАСЬ ПИДОРУ!»

Какая же всё это хуйня. Непонятно, для чего я всё это писала. Он бы всё равно не понял и половину прочитанного — он не читал ничего, кроме азбуки и хентай-комиксов. Однако ж я старалась, пыталась в какую-то образность, даже какое-то предисловие сделала (наверное, чтобы товарищ майор прочёл это и решил, какая я ебанутая). Думала написать нечто среднее между «Поэмой мёртвого мальчика» и прощальной запиской грёбанного ценника Джокера, чтобы он понял, на кого променял очко своего товарища, а получился Карамзин в теле девочки-эмо, начитавшейся Ницше.