Гемофаг

Глава первая.

Воздух в кабинете Снейпа был густым от запахов сушёных трав и горького миндаля. Гарри, сжимая в кармане мантию-невидимку, с ненавистью смотрел на бывшего учителя. Рон, бледный, с поджатыми губами, не отрывал взгляда от замысловатого серебряного инструмента на столе, похожего на парящую в воздухе астролябию.

— Мы проверили все следы, все известные убежища Малфоев! — выдохнул Гарри, едва сдерживая ярость. — Ничего. Она просто испарилась! Исчезла, чёрт возьми!

Снейп, не глядя на них, медленно переливал дымящуюся жидкость из одной колбы в другую.

— Ваша очевидная некомпетентность, Поттер, меня не удивляет. Удивляет другое — что вы до сих пор не задали единственно верный вопрос.

— Какой? — прохрипел молчавший до сих пор Рон.

— Почему именно она? — Снейп наконец обернулся. Его чёрные глаза холодно скользнули по их лицам. — У Малфоя, если верить вашим же докладам, проблема специфическая. Проклятие, оставленное Тёмным Лордом. Гемофагия. Почему он рискует всем, похищая самую известную ведьму поколения, когда мог бы брать десятки других? Кровь не является дефицитным ресурсом.

— Он мстит! — тут же выпалил Рон. — Ненавидит её. Всегда ненавидел!

— О, какая глубокая психологическая проницательность, Уизли, — ядовито протянул Снейп. — Малфой, находясь на грани выживания, тратит последние силы на похищение из-за личной неприязни. Очень логично.

— Говорите яснее, профессор! — потребовал Гарри, делая шаг вперёд. — Что вы знаете?

Снейп повернулся к полкам с книгами, его длинные пальцы провели по корешку одного особенно древнего и потрёпанного тома в чёрной коже.

— Проклятия, которые оставляет после себя такой маг, как Тёмный Лорд, не просто причиняют боль. Они... избирательны. Обладают собственной чудовищной логикой. Это не просто яд, это — ключ, для которого нужен специфический замок.

Он раскрыл книгу на странице с изображением сложных магических диаграмм, похожих на вирусы под микроскопом.

— Кровь мисс Грейнджер... уникальна. Это не вопрос чистоты крови, как вы могли бы подумать. Речь о качестве её магии. О её природе.

Он посмотрел на них, и в его взгляде впервые мелькнуло нечто, похожее на профессиональный, леденящий душу интерес. Препарирующий. Как в школьные годы.

Неужели вы настолько тупы?

— Магия большинства волшебников — это данность. Они рождаются с ней, как рождаются с цветом глаз. Магия мисс Грейнджер... иная. Она созданная. Взращённая. Это магия воли, интеллекта и фундаментального, инстинктивного понимания самих основ волшебства. Она чинила то, что не подлежало починке. Создавала заклинания, которые были невозможны. Её магия — это магия исправления, преодоления невозможного.

Снейп сделал паузу, давая им понять.

— Проклятие, обратившее Малфоя в гемофага, — это не болезнь. Это... изъян в самой ткани его бытия. Ошибка, вписанная в магическое ядро волшебника. Обычная кровь, даже самая мощная, для него — яд. Она лишь усугубляет этот изъян, вызывая отторжение и муки. Но кровь Грейнджер...

Он сомкнул пальцы в замок.

— ...являясь по своей сути активной магией исправления ошибок, она на время... латает его, скажем так. Временно возвращает его сущности целостность. Это не питание, Поттер. Это — ремонт. Крайне недолговечный и требующий постоянного повторения. Другого противоядия не существует. Оно было спроектировано так. Тёмный Лорд ненавидел предателей, но презирал «исправителей» мира ещё больше. В этом есть извращённая поэзия, не находите? Малфой прикован к той, кто олицетворяет всё, что должен был ненавидеть, и она — его единственное спасение.

В кабинете повисла гробовая тишина.

Рон смотрел в пол, кулаки сжаты. Гарри почувствовал, как у него в животе похолодело. Теперь это не просто похищение. Нечто гораздо более чудовищное и прочное.

— Значит... пока она жива... он будет возвращаться к ней, — тихо проговорил Гарри. — Снова и снова. Он держит её где-то.

— Именно, — безжалостно подтвердил Снейп. — И не отпустит её. Никогда. Она — его личный Феникс, чьи слёзы исцеляют раны, пока сама молодая ведьма медленно умирает. И чем дольше это длится, тем сильнее становится их... связь. Голод — мощный стимул для формирования самой тёмной формы привязанности.

Он закрыл книгу с глухим стуком.

— Теперь, когда вы владеете знанием, что вы намерены делать? Спасать свою подружку от монстра? Или обрекать его на смерть, отобрав единственное лекарство? Прелестная дилемма. Не мне её решать, господа, я и так потратил на вас слишком много времени.

***

Сознание вернулось к Гермионе не вспышкой, а волной тошноты. Горло пересохло, в висках отдавался каждый глухой удар собственного сердца. Она лежала на чем-то мягком и прохладном. Шёлк? Цепляясь пальцами за ткань, попыталась приподняться, и мир поплыл, закружился в орнаменте из тёмного дерева и тусклого золота.

Где?..

Каир… переулок… запах ладана…

Гермиона шла по городу, чувствуя, как раскалённый камень обжигает ступни через тонкие подошвы сандалий. Воздух дрожал от зноя, пахло специями, пылью и… озоном от чужой магии. Слишком поздно она почувствовала эту примесь.

Молодая ведьма была здесь по заданию Министерства. Скорее всего, ничего интересного. Какие-то городские легенды. Но… проверить стоило.

Всё шло штатно. Рутина, ложное чувство безопасности, которое она сама же себе и создала, пытаясь забыть о призраке войны.

Она не заметила, как тени в переулке сгустились неестественным образом. Не услышала шагов. Только резкий запах озона и чего-то металлического, холодного… Рывок — болезненная телепортация. Она всегда такая, если волшебник не даёт на неё согласия.

И она уже не видела, куда переместилась.

Очнулась от пронзительной, костоломной боли в плече — побочный эффект насильственного перемещения. И от холода. Резкого, шокирующего после уличного зноя. Девушка лежала на ковре невероятной тонкости и мягкости. Шерсть шевелилась под её пальцами.

Глава вторая.

Гермиона дождалась, когда Поппи принесёт ужин.

Конечно, он притащил сюда эльфийку.

Безоговорочно преданную.

Гермиона может стащить с себя всю одежду и пытаться всучить ей тысячей способов, но эта домовиха с большой долей вероятности никогда свободу не примет.

Она пошла на преступление ради него.

Добби тоже делал разные мерзкие вещи для семьи Малфоев.

Девушка опиралась о стену, стараясь казаться спокойной, хотя каждое движение отзывалось болью в шее.

Тонкие ручки-веточки эльфийки тряслись так, что тарелка едва не упала.

— Поппи, — шёпотом начала Гермиона, блокируя собой выход из комнаты. Она знала, что это низко, что это давление на самое слабое звено, но отчаяние было сильнее. — Поппи, пожалуйста. Послушай меня.

Эльфийка замерла, огромные глаза наполнились животным страхом.

— Мисс… Поппи должна накормить и…

— Ты должна помочь мне! — голос Гермионы дрогнул, срываясь на шёпот. — Ты видишь, что он делает. Ты видишь, что происходит. Он болен, я понимаю! Но он…он убьёт меня, рано или поздно. Или сведёт с ума.

— Нет! — Поппи затрясла головой, её уши хлопали по плечам. — Хозяин не убьёт! Мастер Драко… он лечится! Мисс — лекарство!

— Я не лекарство, а человек! — Гермиона бессильно топнула ногой, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Он превратил меня в вещь. И ты помогаешь ему. Ты же хорошая, Поппи! Ты приносишь мне еду, я чувствую, ты жалеешь меня. Так помоги по-настоящему! Хоть на минуту ослабь защиту у выхода. Или… или передай записку. Одну записку в Министерство. Никто не узнает, что это ты!

Идея с запиской, казалось, особенно испугала эльфийку. Она заломила руки, взгляд метнулся к двери, будто боясь, что Драко уже стоит там.

— Нельзя! — писклявый голос стал совсем тонким, полным настоящей агонии. — Поппи не может! Хозяин сказал… Поппи не может ослушаться! Поппи не может предать семью!

— Это не предательство! Это спасение! — настаивала Гермиона, делая шаг вперёд. — Спасение и его, и меня! Ему помогут. Найдут другой способ. А если нет… — она сглотнула, — …он сам сказал, что он как ходячий труп. Разве это жизнь? Ты хочешь, чтобы «твой мастер» вечно жил в аду, питаясь чужими страданиями?

На глазах Поппи выступили слёзы, крупные и прозрачные. Она смотрела на Гермиону с таким раздирающим сердце состраданием и таким же всепоглощающим ужасом.

— Поппи… любит мастера Драко, — выдохнула она. — Не может сделать ему больно. Он и так… переносит боли. Всё время. Поппи слышит, как он стонет по ночам. Поппи видит. Если мисс уйдёт… он умрёт. Сломается. Поппи не может этого допустить, — она вытерла лицо грязным краем своего балахона. — И… и хозяин был бы прав. Если Поппи предаст… что тогда будет с Поппи? Куда Поппи пойдёт?

Последний вопрос прозвучал с детской, беспомощной искренностью. Для домовихи не существовало мира за пределами служения Малфоям. Её личность, безопасность, смысл жизни — всё это было вплетено в эту службу. Свобода для неё была не даром, а изгнанием в небытие.

Гермиона отступила.

Внутри всё скручивалось и казалось – вот-вот разорвётся.

Я только что делала с ней то же, что Малфои делали с эльфами годами, — давила, уговаривала, пыталась заставить её поступить против её воли. Ради «правильного» дела. Ради её же блага.

От этой мысли стало тошно.

Девушка смотрела на рыдающую, перепуганную эльфийку и понимала, что проиграла. Не потому, что Поппи была зла. А потому что она была сломана той же системой, только гораздо раньше и гораздо основательнее. Её цепи были не на руках, а в самой душе.

— Хорошо, Поппи, — тихо сказала Гермиона, её голос стал пустым. — Забудь, что я просила.

Поппи кивнула, всхлипывая, не поднимая глаз.

– Но я могу тебя кое о чём попросить?

– Если это не…, – настороженно приподняла кожистые ушки домовиха.

— Нет, – быстро ответила гриффиндорка. – Малфой, – выдохнула девушка тихо и в ответ на вопросительный взгляд огромных глаз пояснила. – Позови, пожалуйста. Нам нужно поговорить.

Эльфийка энергично закивала и выскользнула из комнаты. Дверь бесшумно закрылась.

Гермиона осталась одна.

Не только в комнате. Она осталась одна в своём отчаянии.

Последний мостик к внешнему миру, пусть шаткий и полный страха, только что рухнул. И рухнул не из-за злого умысла, а из-за любви — уродливой, рабской, слепой, но от этого не менее сильной. Теперь её тюрьма была абсолютной.

Она стояла посреди комнаты, чувствуя, как пустота внутри разрастается, грозя поглотить её целиком. Шея саднила — она машинально провела пальцами по заживающим ранкам. Два аккуратных прокола. Его метка.

Дыши.

Гермиона заставила себя сделать шаг. Потом другой. Подошла к камину — бесполезному, холодному, но единственному, что напоминало о доме, об огне, о чём-то живом.

На полке стояла свеча. Белая, восковая, в высоком серебряном подсвечнике — декоративная, как и всё здесь. Но настоящая.

Спички нашлись тут же, в маленькой шкатулке. Гермиона зажгла фитиль, и маленькое пламя дрогнуло, разгоняя тени по углам.

Она поставила свечу на столик у кровати, туда, где её можно было видеть лёжа. Села, обхватив колени руками, и уставилась на огонь.

Когда она догорит, пройдёт сколько-то времени. Я смогу считать.

В голове пронеслась горькая мысль: раньше она считала дни по срокам сдачи отчётов и встречам с друзьями. Теперь будет считать по свечам. Если Поппи будет приносить новые.

Если нет — придумаю что-то ещё.

Она смотрела на пламя, и дыхание становилось глубже, ровнее. В этой комнате, где всё было подчинено его воле — свет, воздух, тишина — этот огонь принадлежал ей.

Это было мало. Смехотворно мало. Но это было.

Она всё ещё была здесь. Она всё ещё была собой.

***

Малфой появился не сразу, дав девушке время прочувствовать всю унизительность её положения — заточённая, выпрашивающая аудиенции у тюремщика.