География нашей ненависти

Пролог

Кабинет нотариуса Людмилы Семеновны пах ванилью, старой бумагой и слегка подгоревшим кофе. Солнечный луч пробивался сквозь огромный фикус у окна и освещал миллионы пылинок, заставляя их танцевать в воздухе. Это было самое неуютное место для уютного разговора.

Артем сидел на стуле с таким видом, будто это совещание в московском офисе, которое вот-вот начнется. Он смахнул невидимую пылинку с рукава пиджака и украдкой глянул на часы. Следующий созвон с клиентом через сорок минут. Должен успеть.

Его сестра, Лиза, устроилась на краешке кожаного дивана, вцепившись в ремешок своей потрепанной сумки. Она смотрела не на тетю Люду, а на стену, завешанную старыми фотографиями. Вот ее дед, молодой, улыбающийся, стоит у верстака с каким-то хитрым механизмом в руках. У нее защемило сердце. Она так и не съездила к нему прошлой весной, как обещала. Вечно находилось что-то «поважнее».

— Ну что, мои хорошие, - голос Людмилы Семеновны был хрипловатым и бархатным. Она отпила из кружки с надписью «Лучшему нотариусу» и отложила стопку бумаг в сторону. - Скучную часть опустим, я все равно вам потом копии отдам. Перейдем к главному. Ваш дедушка, Василий Павлович, оставил вам кое-что особенное.

Она достала из ящика стола большой ключ, ржавый и тяжелый.

— Ключ от мастерской «Секунда», - объявила она, положив его на стол с глухим стуком. - И вот это.

Вторым предметом оказалась толстая тетрадь в клеенчатом переплете, когда-то синем, а теперь выцветшем до серого. Углы были стерты, корешок перевязан бечевкой.

— Это дневник вашего прадеда, Павла, - тетя Люда погладила обложку ладонью. - Часовщика и, можно сказать, философа. Василий очень хотел, чтобы вы прочли его. Вместе.

Лиза потянулась к тетради, но Артем был быстрее. Он взял дневник осторожно, как берут вещественное доказательство.

— Людмила Семеновна, мы благодарны, конечно, - начал он вежливым, деловым тоном. - Но я живу в Москве, Лиза - в Питере. Мастерская здесь, в Вышнем Волочке. Я не совсем понимаю, что мы должны с этим делать. Содержать ее? Это требует денег.

— Денег, - усмехнулась про себя Лиза. Он всегда говорил словами из своих презентаций.

— Ваш дед предполагал, что у вас возникнет этот вопрос, - тетя Люда снова полезла в стол и достала тарелку с домашним медовиком. - Тортик? Мой. Наследство - штука сложная. Особенно такое. - Она откусила кусочек, явно наслаждаясь моментом. - Мастерская -это не просто стены с инструментами. Это долги. Небольшие, но неприятные. Банк уже напоминает.

У Артема дрогнула бровь. Лиза сжала сумку еще крепче.

— Но! - Нотариус подняла указательный палец. - Василий верил, что в дневнике его отца есть указания на одну ценность. На «Коллекцию Белого павлина». Говорят, это уникальные часы, которые сделали Павел и его брат Михаил. Если вы их найдете, хватит и долги покрыть, и на будущее хватит.

В воздухе повисло молчание. Артем мысленно прикидывал стоимость антикварных часов. Лиза представляла, как ее дед, уже больной, вкладывал в этот дневник свою последнюю надежду.

— И как нам ее найти? - спросил Артем. Его голос потерял деловую бесцветность, в нем появился металл. Он не любил неопределенность.

— Прочтите дневник, - просто сказала тетя Люда. - Начните с начала. А потом… потом откройте вот это. - Она протянула Лизе маленький конверт из плотной, пожелтевшей бумаги. На нем было выведено чернилами: «Моим внукам. Прочесть после первых глав».

Лиза взяла конверт. Он был почти невесомым и от этого казался еще важнее.

— Что там? - не удержался Артем.

— Не знаю, честно, - развела руками Людмила Семеновна. - Ваш дед был человеком с сюрпризами. Как и все мужчины в вашей семье. - Она вздохнула и отодвинула тарелку. - Знаете, я знала вашего деда сорок лет. Он был упрямым, гордым и часто невыносимым. Но он любил вас обоих. Сильно. И он знал, что вы… что вы в последние годы не очень ладите.

Она посмотрела на Артема, потом на Лизу. Ее взгляд был не осуждающим, а скорее усталым.

— Он часто говорил: «Люда, они как те часы, что мой отец с братом мастерили. Две шестеренки, вроде рядом, а сцепки нет - и механизм стоит». Он оставил вам не долги и не старую бумагу. Он оставил вам инструкцию. Может, починки вашей семьи. Может, поиска клада. Смотрите сами.

Лиза развернула конверт. Внутри лежала старая фотография. Два молодых человека, очень похожих, стояли, обнявшись, на фоне гор. Оба - их прадед Павел и его брат Михаил - смотрели в объектив с одинаковыми, немного застенчивыми улыбками. А между ними, чуть впереди, сидела на стуле девушка с ясным, спокойным лицом. Анна. И на обороте, уже другим, знакомым почерком деда, было написано: «Начало нашей географии. И нашей главной ссоры. Ищите».

Артем, через плечо Лизы, смотрел на фото. Его практичный ум уже анализировал детали одежды, фон, пытаясь определить место и время. Но что-то щелкнуло внутри. Эти люди с фотографии смотрели на него с такой надеждой, словно ждали именно его.

— Ладно, - тихо сказала Лиза, проводя пальцем по пожелтевшей бумаге. - Значит, будем искать.

Она посмотрела на брата. Не враждебно, а с вопросом.

Артем встретил ее взгляд. Его мир электронных календарей и планов вдруг дал трещину, и в этой трещине возникла тень старой мастерской, запах пыли и тайны, которую завещали разгадать именно им. Двоим.

Глава 1

Мастерская «Секунда» встретила их не просто пылью, а настоящим историческим пластом. Слой прошлого века лежал на каждом верстаке, каждом стеллаже с ящиками, доверху набитыми непонятными железками.

— Охраняемая территория федерального значения, - фыркнула Лиза, проводя пальцем по поверхности верстака и оставляя четкую полосу. - Можно археологические раскопки начинать.

Артем молча достал из сумки маски, упаковку перчаток и две бутылки с водой.

— С чего начнем? - его голос прозвучал слишком громко в этой тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем настенных часов в углу.

— С воздуха, - Лиза подошла к окну. Оно было заклеено по старинке газетами 1998 года. - Сейчас задохнемся.

Она дернула раму - та не поддалась. Дернула сильнее - с треском отскочила шпингалет, и створка со скрипом открылась, впуская в комнату поток свежего воздуха и звуки провинциального городка: гул мотора, детский смех, лай собаки.

— Вот, - удовлетворенно сказала Лиза. - Уже лучше.

Артем тем временем составил план.

— Я начну с документов. Надо найти финансовые бумаги, квитанции. Ты можешь начать с... ну, с визуального осмотра.

— С визуального осмотра, - кивнула Лиза, улыбаясь. - То есть с того, чтобы просто посмотреть по сторонам.

— Именно, - он не понял шутки или сделал вид, что не понял.

Он уселся за старый, массивный стол деда, нашел настольную лампу с зеленым абажуром, щелкнул выключателем. Лампа замигала и зажглась тусклым, желтоватым светом. Артем вздохнул и начал перебирать папки.

Лиза же пошла бродить. Она трогала инструменты, названий которых не знала: какие-то стальные пинцеты, миниатюрные молоточки, приспособления с линзами. Все это было разложено с идеальной точностью, будто дед только вчера вышел на пять минут. На стене висели старые рекламные плакаты часовых марок, которые уже давно не существовали. «Time is on your side», - обещал улыбающийся джентльмен с карманными часами в жилете.

Она подошла к стеллажу с готовыми работами. Тут стояли десятки часов: карманные, настольные, наручные. Одни тикали бодро и громко, другие - лениво и вразнобой. Были и молчащие, с остановившимися стрелками.

— Артем, смотри, - не удержалась она. - Целая фабрика.

— Я вижу, - последовал сдержанный ответ из-за стола. - Вижу также, что счет за электричество за последний квартал они вряд ли окупают.

Лиза скривилась. Она подошла к большому деревянному ящику с выдвижными ячейками. Каждая ячейка была подписана аккуратным почерком: «Пружины маятниковые», «Винты крепежные», «Циферблаты». Она потянула одну из них - «Шестерни». Ящик не поддавался. Она потянула сильнее, и он с скрежетом выехал, вывалив на пол часть своего содержимого. Сотни маленьких блестящих зубчатых колесиков рассыпались по полу с сухим, звонким стуком.

Наступила мертвая тишина. Даже часы в углу, казалось, замерли.

— Лиза... - голос Артема прозвучал опасно спокойно.

— Ничего страшного! - поспешно сказала она, уже приседая на корточки. - Я все соберу! Они же... они же все одинаковые, наверное.

— В том-то и дело, что нет, - он уже стоял над ней, глядя на хаос из металла. - Каждая шестеренка здесь имеет свой модуль, количество зубьев, диаметр. Они не взаимозаменяемы.

— Ну, значит, разберемся, - пробормотала она, стараясь собрать их в ладоши. - Не плакать же теперь.

Артем посмотрел на ее склонившуюся спину, на беспомощные попытки собрать рассыпавшиеся детали. Он вспомнил, как в детстве она разбила его конструктор, и он тогда не говорил с ней неделю. Он отвернулся.

— Ладно. Оставь. Сначала закончим с бумагами.

— Я сказала, соберу! - ее голос дрогнул. Она злилась. Больше на себя, чем на него.

Она продолжала собирать шестеренки, сгребая их в подол своей кофты. Артем вернулся к столу. Через несколько минут он произнес:

— Нашел кое-что.

Лиза подняла голову. В руках он держал старую жестяную коробку из-под леденцов. Она была раскрыта.

— Где нашел?

— В ящике стола. Под папками с кассовыми отчетами. Дед, видимо, считал, что самое надежное место - на виду.

Лиза подошла, все еще удерживая подол с шестеренками. В коробке лежали три пожелтевших листка, сложенных вчетверо, и два идеально сохранившихся пирожных «картошка» в целлофане.

— Пирожные? - недоверчиво протянула Лиза.

— Срок годности истек три года назад, - констатировал Артем, рассматривая упаковку. - А вот это... - Он аккуратно развернул первый листок.

Это была калька, которая используется для чертежей. На ней тонкими, точными линиями был изображен механизм. Не часовой, а скорее, какой-то замок или хитрое устройство. В углу стояла подпись: «П.О.», и дата - «1947».

— Павел Орлов, - прошептала Лиза. - Наш прадед.

На втором листке был набросок: две шестеренки, их зубья сцеплены. А вокруг, по кругу, была выведена фраза: «Сцепление есть, а понимания нет. Две правды - один тупик».

— Философ, - усмехнулся Артем, но усмешка вышла напряженной.

Глава 2

Плечом достав до нужной полки, Лиза задела стоявшую на ней жестяную банку. Та с грохотом свалилась на пол, и сотни мелких винтиков, пружинок и шайб рассыпались по доскам, закатились под верстак, смешавшись с вчерашними шестеренками в идеальный, блестящий хаос.

— Лиза! - Голос Артема прозвучал с таким ледяным спокойствием, что стало еще страшнее.

— Знаю! - отрезала она, уже приседая. - Я все соберу! Я их… я их по размеру рассортирую!

— По размеру? - Он стоял над ней, и она чувствовала его взгляд на своей спине. - Это как, на глаз?

— Ну, вот эти - как семечки, а эти - как гречка! - Она сгребла в ладонь две горсти разнородного металлолома и показала ему. Ее голос дрожал - не от страха, а от смешной, абсурдной ярости на саму себя.

Артем хотел сказать что-то едкое, но вместо этого его губы дрогнули. Он отвернулся и прошелся к окну.

— Забей. Оставь. У нас есть задача поважнее.

— Нашлось что-то? - Лиза тут же забыла о рассыпанном, вскочив на ноги.

В ответ он молча положил на верстак ту самую карту-лабиринт из дневника. Рядом - распечатанную на принтере тети Люды карту Крыма и свой ноутбук с открытым сайтом РЖД.

— Смотри, - его палец лег на старый рисунок. - Контуры совпадают. Это Крым. Значок сосны - мыс Айя. Волна - Фиолент. Павлин в центре - Ялта. Вся их «география», о которой говорил дед, была тут.

Лиза смотрела, затаив дыхание. Солнце вырвавшееся из-за тучи, вдруг ярко осветило старую бумагу, и ей показалось, что павлин на ней вот-вот оживет.

— Значит, нам туда.

— Именно, - Артем перевел взгляд на экран. - Самолеты не летают. Машина - неэффективно. Остается поезд. Есть прямой, Санкт-Петербург - Севастополь. В пути - почти двое суток.

— Из Питера? Но мы-то в Вышнем Волочке!

— Логистика, - Артем подвинул ноутбук, чтобы она видела. - Мы не поедем в Петербург, чтобы потом два дня трястись обратно на юг. Мы сделаем ход конем. - Он ткнул пальцем в карту. - Отсюда до Твери - около 140 километров. Мы поедем на машине, нас отвозит… - он посмотрел на визитку, которую дала тетя Люда, - некий дядя Женя. В Твери мы садимся на тот самый поезд. Он прибывает на тверской вокзал поздно, в 22:47. Мы как раз успеваем. И послезавтра, в 7:27 утра, мы в Севастополе. Начинаем маршрут прямо оттуда.

Он произнес это с торжествующей интонацией стратега, нашедший единственно верное решение. Лиза смотрела на него, смешивая в голове восхищение и легкий ужас.

— Ты это… все уже рассчитал? Пока я тут с гречкой и семечками воевала?

— Я составил семь возможных комбинаций, - сухо ответил он. - Эта - оптимальна по времени, затратам и… - он запнулся, - и по минимизации стресса.

— Звучит как военная операция, - улыбнулась Лиза.

— Это и есть операция, - парировал Артем. - Операция по поиску истины. Или клада. Согласна?

Вопрос повис в воздухе. Она видела в его глазах не только привычный расчет, но и искру - ту самую, что когда-то зажигалась у него в детстве, когда он придумывал сложнейшие маршруты для их велосипедных «экспедиций» на даче.

— Согласна, - кивнула она. - Но только если ты перестанешь называть мои методы «стрессом».

Дядя Женя оказался именно таким, как его описывала тетя Люда: крепкий, обветренный мужчина в удобной куртке, чья машина - старенький универсал - пахла бензином, яблоками и безобидной старостью.

— Ну что, искатели, погружаемся? - хрипловато приветствовал он их, ловко закидывая рюкзаки в багажник. - В Тверь, на подвиги?

Дорога заняла чуть больше двух часов. Артем молча смотрел в окно на мелькающие перелески и деревеньки, мысленно проверяя список дел. Лиза напротив, не могла усидеть на месте.

— Дядя Женя, а вы нашего деда часто возили? - спросила она, чтобы разрядить тишину.

— Василия-то Павловича? - водитель кивнул, глядя в зеркало. - Да, случалось. В последний год - часто. В поликлинику, на процедуры. Молчаливый был, но видно - сильный духом. Как-то раз, помню, везу его, а он говорит: «Женя, а ведь жизнь-то похожа на часовой механизм. Кажется, все шестеренки на месте, а хода нет. Значит, пыль в сцеплении. Или ржавчина». Мудрый был человек.

— А про Крым… про отца ничего не говорил? - осторожно встрял в разговор Артем.

Дядя Женя на секунду задумался, объезжая грузовик.

— Про отца… Говорил, что была у них с братом там целая эпопея. «География души», так, кажется, выразился. Говорил, жаль, карту ихнюю не повторил. А что за география - не сказывал.

Машина плавно катила по шоссе. Артем смотрел, как за окном медленно гаснет летний день, и думал о дедовых словах. «Пыль в сцеплении». Он посмотрел на Лизу, которая, уставившись в свое окно, что-то тихо напевала. Между ними была не пыль, а целая стена. Или ржавчина.

Вокзал в Твери встретил их уже вечерней прохладой и суетой. Они поблагодарили дядю Женю, который на прощание сунул им в руки пакет с бутербродами и бутылкой домашнего морса.

— С Богом! - крикнул он им, уже уезжая. - Ищите свою географию!

Они стояли на перроне, где уже собирался народ в ожидании скорого «Таврии». До его прибытия оставался час.

Глава 3

Павел. Май 1947 года. Поезд «Ленинград-Симферополь».

Вагон качался, выстукивая по стыкам рельсов однообразный, навязчивый ритм. Не «так-такт», а глухое «конец-конец-конец». Павел сидел у окна, курил, глядя на мелькающие за стеклом чахлые послевоенные перелески, грязные станции с оборванными расписаниями. Всё было серым, будто мир ещё не успел проявиться после долгой чёрно-белой войны.

Михаил сидел напротив, уткнувшись в потрёпанный томик Джека Лондона. Он не читал, а просто водил глазами по строчкам, челюсть была напряжена. Молчание между ними было не просто отсутствием слов. Оно было плотным, липким, как смола. Оно заполняло всё отделение плацкарта, давило на виски. Они не ссорились уже две недели. Они просто перестали разговаривать. И эта тишина была страшнее любого крика - в ней плавало всё невысказанное, вся та боль и та глупая, мальчишеская обида, из-за которой рухнуло что-то важное. Что именно - Павел до конца понять не мог. Не из-за Анны. Или не только из-за неё. Скорее, она стала той линзой, в которой фокус сошёлся, и старая, давняя трещина между ними - один ищет совершенства в тишине механизма, другой - в шуме жизни - проявилась с чудовищной резкостью.

Анна была в другом плацкарте. По её настоянию. «Мне нужно подумать», - сказала она тогда, и в её глазах была такая усталость, что ни у кого не поднялась рука её удержать. Иногда Павел ловил её взгляд в коридоре, когда она шла в туалет или за кипятком. Она смотрела не на него, а куда-то поверх, в темное окно, и взгляд её был пустым, потерянным. Таким же, как у него самого в зеркале умывальника по утрам. Они втроём разбили что-то хрупкое. Нечаянно. И теперь ехали собирать осколки к морю, как будто солёная вода могла склеить фарфор.

Он потянулся к потрёпанной тетради в клеёнчатом переплёте, которую начал вести по настоятельному совету старого врача в поликлинике: «Выговоритесь хоть бумаге, товарищ Орлов, иначе заклинит». Вынул химический карандаш.

«22 мая 1947. Сегодня начинаю эту летопись. Еду в Крым с тяжелым сердцем. Михаил не разговаривает со мной. Мы сидим рядом, разделенные молчанием, шире, чем море, к которому едем. Анна в другом плацкарте. Иногда ловлю ее взгляд в окно - он такой же потерянный. Мы разбиваем все, к чему прикасаемся. Даже мечту. А море, я знаю, будет синим-синим. И от этого еще больнее».

Он закрыл тетрадь.

Мечта. Смешное слово. Какая могла быть мечта у них, у братьев, вытащенных войной из-за верстаков и брошенных чинить полевые телефоны под обстрелами? Мечта была простой - выжить. Выжили. А потом оказалось, что жить после - сложнее.

Всего пару месяцев назад всё было иначе. Та же дорога, но в обратную сторону - из Судака. Командировка от завода. Задача - помочь местной артели с винным прессом для старого винодела Сидорова. Не отдых, а работа: чертежи на ящиках, споры об угле наклона шнека до хрипоты, запах железа и виноградных выжимок. Им тогда в благодарность дали бутылку молодого муската и огромный кусок овечьего сыра. Они сидели на закате на стене генуэзской крепости, делили тот сыр перочинным ножом и почти не ссорились. Там, перед общей задачей, они были единым механизмом. Теперь этот механизм дал сбой в самой важной части - в простом умении быть рядом.

Павел тогда выточил пробную шестерню для пресса - крошечный, бесполезный в деле, но безупречный артефакт их совместного расчёта. Он положил её в карман как амулет. Теперь она лежала там же, холодным, тяжелым упрёком.

Нужно было заново учиться дышать, говорить, чувствовать. Михаил учился громко. Павел - молча. И их языки перестали понимать друг друга.

На крупной станции к ним в купе ввалились двое - румяный, пахнущий луком и дорогой колбасой снабженец и худой, молчаливый учитель истории. Пространство наполнилось чужими голосами, спорами о политике, запахом еды. Михаил оживился, быстро нашёл общий язык со снабженцем, завязался разговор о дефиците запчастей. Павел был благодарен этому шуму. Он позволял ему не говорить, просто кивать, делая вид, что слушает. Он наблюдал за братом. Тот жестикулировал, улыбался, но глаза оставались холодными, напряжёнными. Он играл. Играл роль общительного Михаила Орлова. Павел знал эту игру - он и сам был в ней мастером. Они оба надели маски, и теперь не знали, как их снять, не покалечив друг другу лица.

* * *

Поезд «Ленинград-Симферополь» опоздал на четыре часа. Павел смотрел на вокзальные часы, отстающие на пятнадцать минут. - «Даже время здесь идёт с перебоями, - подумал он. Как и наш путь. И наши мысли».

На симферопольском вокзале они проторчали в душном зале ожидания ещё два, пока не набрался их автобус. Всё путешествие из Ленинграда превратилось в одно долгое, липкое от пота и молчания ожидание. Когда наконец видавший виды «ЗИС», пахнущий овечьей шерстью и махоркой, тронулся в сторону побережья, в салоне воцарилась сонная отрешённость. Павел сидел у окна, Анна - через проход, Михаил сзади, уткнувшись лбом в спинку сиденья.

Автобус до Севастополя был разбитым, тряским, и эта последняя часть пути казалась самой долгой. Они были так близко к цели, но эта тряска по разбитой дороге выматывала последние силы, обнажая все трещины в их молчании.

Сначала за окном были предгорья, сады, белые домики. Потом дорога пошла на спуск, и в разрыве холмов мелькнула первая синева - плоская, безжизненная, как синька на чертеже. Павел почувствовал, как у Анны замерло дыхание. Она впервые за всю дорогу оторвалась от книги и прильнула к стеклу. И тут же отпрянула.

Глава 3а

Поезд «Таврия» подошёл к перрону Севастополя точно по расписанию, в 7:27 утра, разрезая густой, ещё прохладный воздух свистком. Стук колёс, два дня бывший для них основным звуком мироздания, затих, и его тут же заполнила другая симфония: пронзительные крики чаек, гул голосов, грохот багажных тележек и отдалённый гудок какого-то судна.

Артем первым спрыгнул на платформу, потянулся, чувствуя, как затекли все мышцы. Воздух пах не так, как в Твери или в Вышнем Волочке. В нём чувствовалась морская соль, сладковатый дымок откуда-то с бухты и пыль нагревающегося асфальта.

— Ну, вот и он, - сказал он, больше себе, чем Лизе, которая стояла на ступеньке вагона, широко вдыхая. - Город морской славы. Пункт назначения номер один.

— Пахнет приключениями, - выдохнула она, и её глаза блестели от усталости и возбуждения.

Их гостиница находилась в самом центре, на улице Ленина, в старинном здании с толстыми стенами и внутренним двориком. Пока Артем возился с заселением, изучая договор и проверяя санузел, Лиза вышла на маленький балкончик. Отсюда, с высоты третьего этажа, открывался вид на купола Владимирского собора - усыпальницы адмиралов - и кусочек синей глади Южной бухты. Город, построенный на холмах, переливался на утреннем солнце белыми и охристыми красками.

— План на сегодня, - объявил Артем, входя в номер с картой в руках. - Бросаем вещи, завтракаем и идём в Херсонес. Это логичное начало. Если прадед был здесь с братом, то их маршрут, скорее всего, начинался с самой известной достопримечательности. Тем более, что в дневнике есть… - он открыл тетрадь на закладке, - вот. «Первый день. Прибыли в Севастополь. Михаил рвётся смотреть руины, говорит, надо начинать с истоков. А я хочу к морю. Разошлись».

Херсонес Таврический встретил их полуденным зноем и ослепительной белизной мраморных колонн, контрастирующих с бирюзой моря. Они прошли мимо строгого силуэта собора Святого Владимира, стоящего на краю древнего городища, и углубились в лабиринт улиц, где две с половиной тысячи лет назад кипела жизнь греческого полиса.

— Смотри, базилика, - указала Лиза на знаменитые колонны с мозаичным полом, лежащие под открытым небом. - Кажется, это то самое место на старой фотографии из архива тети Люды.

Они сверялись с распечаткой. Да, тот же ракурс. Двое молодых людей в светлых костюмах, один - построже, прислонился к колонне, второй - попроще, улыбаясь, сидит на камне. Павел и Михаил.

— «Стояли у этих колонн, будто в театре, где декорации вечны, а актёры меняются, - читала Лиза вслух дневник, устроившись в тени. - Михаил говорил о вечности камня. Я же думал о хрупкости того, что мы строим. Часы можно разбить. Чувства - растоптать. Камни переживут и то, и другое. Он назвал меня сентиментальным дураком. Мы засмеялись тогда. Ещё могли».

Они бродили по раскопкам, мимо руин античного театра, где сейчас давали представления, мимо стен, помнящих осады и римские легионы. Артем, обычно скептичный, молчал, впечатлённый масштабом. Лиза фотографировала всё подряд, пытаясь поймать тот же ракурс, что и на старой фотографии.

— Ты не находишь, что они, как мы? - вдруг спросила она, когда они вышли на самый берег, к Туманному колоколу. - Один - мечтатель, задумчивый (как ты, кстати, несмотря на все свои таблицы), второй - более живой, открытый. Как Михаил.

— Я не мечтатель, я аналитик, - поправил её Артем, но без злости. - А насчёт сходства… Возможно. Только мне не хочется, чтобы наша история закончилась многолетней ссорой.

— Наша уже и так длится лет десять, - тихо заметила Лиза.

Артем ничего не ответил. Он смотрел на море, по которому когда-то ходили триеры, и думал, что время здесь и правда ощущается иначе. Не минутами, а веками.

Они обошли почти весь заповедник, но никаких явных намёков, кроме атмосферных записей в дневнике, не нашли. Разочарование начало подкрадываться незаметно. Артем проверял на телефоне описание каждого объекта, ища хоть какую-то связь с часами, шестерёнками, ключами. Безуспешно.

— Может, всё это просто метафора? - устало спросил он, садясь на каменную парапетную стенку у берега. - И никакой «географии» нет. Просто старик вёл философский дневник, а дед всё это романтизировал.

— Не верю, - упрямо сказала Лиза. Она стояла у самого края, где волны бились о древние камни. - Он писал: «Наш ключ в ритме». Ритм… Волны? Нет. Шаг? Нет…

Она обернулась, и её взгляд упал на Туманный колокол, отлитый из трофейных турецких пушек и в давние времена предупреждавший корабли о тумане.

— Колокол! - воскликнула она. - Колокольный звон! Это же ритм!

Артем поднял брови. Это было не лишено логики. Он подошёл поближе. Колокол висел под каменной сенью. На его медной поверхности были выцарапаны надписи и имена туристов. Они начали внимательно изучать поверхность, сантиметр за сантиметром. И почти сразу, в самом низу, у кромки, Артем заметил не царапину, а аккуратную, глубокую гравировку. Маленькую, не больше монеты: две переплетённые шестерёнки.

— Вот он, - прошептал он. - Знак.

Лиза присела рядом. Под гравировкой, почти стёртые временем и прибоем, были буквы: «СЦЕПЛЕНИЕ…» Дальше разобрать не удавалось.

— «Сцепление есть, а понимания нет», - вспомнила Лиза фразу из дневника. - Это оно. Значит, ключ где-то здесь.

Глава 4

После первого напряжённого дня в Севастополе Артем, к удивлению Лизы, сам предложил не мчаться сломя голову в Балаклаву по карте.

— Если мы следуем маршруту Павла и Михаила, они вряд ли скакали галопом, - заявил он за завтраком в гостиничном дворике. - У них был отпуск. Они осматривались. Мы должны понять, что они видели.

Лиза смотрела на него, попивая гранатовый сок. Его прагматизм начинал приобретать новый, почти философский оттенок.

— Значит, сегодня мы туристы?

— Сегодня мы собираем информацию, - поправил он. - Первая точка - Сапун-гора. Это доминанта. Оттуда видно всё, в том числе дорогу на юг.

Мемориальный комплекс на Сапун-горе встретил их тишиной, нарушаемой лишь шорохом кипарисов. Они молча поднялись к обелиску Славы, прошли мимо вечного огня и вышли на смотровую площадку. Отсюда, с высоты, Севастополь и его бухты лежали как на ладони, а взгляд на юг упирался в синюю полосу моря и уходящую вдоль неё ленту дороги.

— Они ехали по этой дороге, - тихо сказала Лиза. - Может, даже останавливались здесь. После войны-то… это место было ещё свежей раной.

Артем молча кивнул. Он смотрел не на панораму, а на старые чёрно-белые фотографии в музейной диораме - лица солдат. Он вспомнил деда, Василия Павловича, который ребёнком пережил войну. Прадед Павел воевал. Эта история с часами и любовью разворачивалась на фоне ещё не затянувшихся шрамов. Внезапно их семейная тайна обрела другой вес - не авантюрный, а почти священный.

— Пошли, - сказал он, отворачиваясь. - Дальше.

Они не поехали прямо в Балаклаву, а свернули по указателю на мыс Фиолент. Дорога петляла среди дачных посёлков, пока не упёрлась в скалистый берег, изрезанный бухточками. Воздух пах диким чабрецом и морем. Спуск к легендарному Яшмовому пляжу по восьмистам ступеням древней Генуэзской лестницы был испытанием. Но вид, открывшийся внизу, стоил того: бирюзовая вода, галька всех оттенков охры и красного, высокие, причудливые скалы с одинокой Георгиевской скалой и крестом посредине моря.

— Вот это да… - выдохнула Лиза, скидывая кроссовки и закатывая джинсы. Вода была ледяной, но она зашла по щиколотку. - Павел писал про «места, где кажется, будто земля только что родилась из пучины». Думаю, это одно из них.

Они нашли плоский камень и сидели, глядя на волны. И в этой первозданной красоте разговор пошёл сам собой. Не о загадках, а о простом.

— Помнишь, как мы на даче у бабушки строили плотину на ручье? - вдруг спросил Артем.

— Ещё бы! Ты инженерные чертежи рисовал из палочек, а я таскала гальку. А потом её прорвало, и мы оба вымокли до нитки.

— И бабушка нас отругала, а потом напоила горячим чаем с малиной, - закончил он. И улыбнулся. Не той сдержанной улыбкой, а широкой, почти детской.

— Мы тогда хорошо ладили, - заметила Лиза, подбирая гладкую яшмовую гальку.

— Да, - согласился Артем. - Пока не начали соревноваться. Кто умнее, кто успешнее, чей путь правильнее.

— Глупо было.

— Очень.

Молчание, которое последовало, было тёплым и полным. Они просто слушали море.

В Балаклаву они приехали уже под вечер, когда солнце начало золотить верхушки скал. Бухта, увиденная не с высоты, а изнутри, поразила их своей уютной закрытостью. Они сняли комнату в небольшом гостевом доме с балкончиком почти над водой. Хозяйка, женщина лет шестидесяти с умными глазами, представилась Тамарой Ивановной.

— Надолго к нам? - поинтересовалась она, застилая белоснежные простыни.

— На пару дней, - ответил Артем. - Хотим посмотреть бухту, съездить на мыс Айя.

— А, романтики, - улыбнулась Тамара Ивановна. - У нас все такие. Бухта к себе манит. Тайна в ней. От древних греков до наших подводников. - Она многозначительно кивнула в сторону горы с воротами завода.

Вечером они ужинали в рыбном ресторанчике на набережной. Ели мидии в белом вине и черноморскую камбалу. Артем заказал бутылку местного белого «Бастардо». Вино оказалось лёгким, с цветочным ароматом.

— За что выпьем? - спросила Лиза, поднимая бокал.

— За хорошие воспоминания, - предложил Артем. - И за то, чтобы их становилось больше.

Это был первый тост не «за удачу» или «за результат», а за что-то личное. Они чокнулись.

На следующий день они не стали искать тайники, а наняли катер и отправились на мыс Айя. Катер шёл вдоль дикого, заповедного побережья, показывая им гроты и скалы-кекуры. Высадились на крошечном пляже «Затерянный мир», куда можно попасть только с моря. И снова было море, солнце и тишина, нарушаемая только их разговором. На обратном пути капитан, как и водится, подвёз их к бывшим воротам Объекта 825ГТС.

— Вот она, наша «бомба», - сказал он, смеясь. - Теперь музей. Кто хочет - может сходить, понырять в прошлое.

Вечером второго дня, сидя на своём балкончике, они наконец достали карту и дневник. Обстановка располагала к разгадкам не спеша. Лиза заметила фразу Павла: «Балаклава - это глаз, что смотрит в прошлое и будущее. Ключ - в свете, который падает зрачком в полночь».

— «Полночь»… может, не ночью, а в полдень? - предположила Лиза. - Когда солнце в зените? Но тогда нет света…

Глава 5

Анна. 5 июня 1947 г., Форос.

Они уехали час назад. Михаил, не прощаясь, вскочил в первую попутку до Ялты. Павел вышел чуть позже, молча пронёс чемодан мимо меня - в Алупку. Я солгала, что остаюсь. Не могла вынести этой гостиницы, где каждый угол напоминал о трёх днях тяжёлого, густого молчания.

Мне нужно было наверх. Туда, где церковь цеплялась за скалу. Я поднималась по тропе, и тело было тяжёлым, чужим. Не от усталости - от чувства полного поражения. Всё развалилось. Без скандала, тихо, как надорванная пружина.

Они даже не ссорились. За завтраком Павел методично крошил хлеб, глядя в одну точку. Михаил щёлкал крышкой зажигалки, взгляд его метался по окну. Я пыталась поймать хоть один взгляд - искала в нём вопрос, просьбу, хоть что-то. Взгляд Павла был отшлифованным, непроницаемым. Взгляд Миши - горячим, обиженным, по-мальчишески прямым. Они смотрели сквозь меня, и в воздухе повисало невысказанное: причина всему - я. Но я-то знала правду. Они не могли поделить не меня. Они не могли поделить само пространство вокруг себя. Их давнее, братское соревнование нашло новый повод —я стала этим поводом.

В сумке лежала шкатулка, купленная вчера у старьёвщика - простая, с потёртым бархатом внутри. В неё я сложила то, что осталось. Осколки.

Сначала - своё письмо. Выводила его ночью, при тусклом свете, и буквы получались неровными, потому что перо выскальзывало из дрожащих пальцев. Писала не для них. Пыталась изложить на бумаге эту невыносимую смесь - вину, жалость и странную, двойную привязанность. К Павлу - тихую, почти благоговейную, как к чему-то хрупкому и гениальному. К Мише - лёгкую, светлую, как к вспышке солнца. Выбрать одного значило убить в себе часть мира. Я не могла. Не хотела. Это казалось предательством - и по отношению к ним, и по отношению к самой себе.

Потом - его клочок бумаги. Тот, что Миша, багровея, швырнул Павлу через стол, а тот, не меняясь в лице, скомкал и отправил в пепельницу. Я позже разгладила его ладонью. В этих неровных строчках была вся его боль - голая, неловкая, беззащитная. Пусть лежит рядом.

Письмо Павла… Он передал его со знакомым мальчишкой, когда всё уже было решено. Пара плотно исписанных листов. Я прочла и поняла: он предлагал мне войти в его вселенную. В мир тиканья и точности. Он не говорил о любви. Он просил понимания. А как понять то, что наглухо закрыто и говорит на языке осей и шестерёнок?

И одна запонка. От тех, что я дарила Павлу. Вторая пропала где-то в пути. Циферблат без стрелок. Время остановилось. Здесь. На этом распутье.

Я зашла во двор церкви. Было пустынно и ветрено. Кипарисы шумели, будто перешёптывались о чём-то вечном. Я искала место. Не на виду - такое чувство должно быть похоронено основательно. Взгляд упал на старую каменную плиту у ограды, почти вросшую в землю. Надпись на ней стёрлась, остался лишь контур креста. Она казалась немой, забытой и вечной. Идеальная крышка для того, что я хотела спрятать.

Потребовалось время и все силы, чтобы сдвинуть её вбок. Под ней оказалась плотная глина. Я выкопала ямку на глубину двух ладоней, дно выложила принесёнными с моря плоскими камешками. Деревянную шкатулку, купленную вчера у старьёвщика, я поставила на эту каменную подушку. Ещё мгновение смотрела на неё, потом быстро засыпала землёй, утрамбовала, с трудом втащила плиту на место, стараясь встать точно так же, как она лежала.

Внизу, в знойной дымке, лежало море. Спокойное, равнодушное, бескрайнее.

Я не плакала. Слёз больше не было. Осталась только эта тягучая, всепроникающая усталость. И странное ощущение - будто я только что похоронила что-то живое. Наше «завтра». Нашу несбывшуюся возможность.

«Сегодня мы здесь, в этом месте меж небом и морем. Они спорят о чём-то техническом, о сплавах для пружин. А я смотрю в эту бездну и думаю: как просто было бы шагнуть в неё и прекратить эту муку выбора. Но я не могу. Не потому, что страшно. А потому, что в каждом из них есть частица моего сердца, и, потеряв одного, я умру с другой. Я оставляю эту шкатулку здесь. Может, однажды её найдёт кто-то, кто поймёт, что нельзя делить душу пополам. Что иногда нужно хранить целое, даже если оно причиняет боль. А.»

Пусть лежит тут. Под камнем с крестом. В земле и в тени. Может, когда-нибудь её найдут. И поймут, как не надо любить. Как нельзя строить общее счастье на фундаменте взаимной боли.

Я повернулась и пошла вниз, собирать вещи. Вечерний поезд уходил в Феодосию. Там, наверное, будет тихо. Просто. Без этих невыносимых, прекрасных, раздирающих душу на части сердец.

Михаил. 5 июня 1947 г., гостиница «Тессели».

Этот завтрак был пыткой. Паша сидел, уткнувшись в тарелку, словно разгадывал там какую-то сложную схему. Анна пыталась шутить, но в голосе слышалась фальшь. А у меня внутри всё закипало. Глухая, беспомощная злость. На него. На себя. На всю эту историю, которая зашла в тупик.

Всё рухнуло вчера. Из-за какого-то идиотского спора о часах. Он что-то бубнил о технических ограничениях, а она смотрела на него. Не так, как смотрит на меня. На меня она смотрит с улыбкой, с теплотой. А на него - с тем выражением, которое сводит меня с ума. С тем самым, с каким он разглядывает сложный механизм: сосредоточенно, восхищённо, забывая обо всём на свете. В её глазах был тот же огонёк. Огонёк узнавания чего-то родственного. А я что? Я мог рассмешить, увлечь, но никогда не зажигал в ней этого тихого, серьёзного света.

Глава 5а

Дорога из Балаклавы в Форос была недолгой, но каждый её поворот открывал новые, головокружительные виды. Южнобережное шоссе вилось над обрывами, и казалось, будто они едут по краю света. Справа почти вертикально вниз уходили склоны, поросшие пицундской сосной и можжевельником, слева - вставала стена гор. Впереди, на одном из таких обрывов, они увидели цель своего пути: Форосскую церковь Воскресения Христова. Белоснежная, с золотыми куполами, она будто парила над морем на высоте четырехсот метров.

— Ничего себе точка для размышлений о вечности, - выдохнул Артем, паркуя машину на смотровой площадке.

Подняться к церкви можно было пешком по крутой тропе или на специальном лифте, встроенном в скалу. Они выбрали тропу. Подъём был тяжёлым, под палящим солнцем, но они шли не спеша, делая остановки, чтобы перевести дух и оглянуться на открывающуюся панораму. Море отсюда казалось бескрайним плоским листом лазури.

— Представляешь, как они поднимались? - спросила Лиза, вытирая пот со лба. - Девушки в платьях, мужчины в костюмах. Без этой тропы, наверное, по диким склонам.

— Зато какая награда, - отозвался Артем. В его голосе не было привычной оценки «эффективности» маршрута, только признание величия увиденного.

Церковь, построенная в византийском стиле в конце XIX века, была невелика, но невероятно изящна. Внутри царила прохлада, пахло ладаном и старым деревом. Они поставили свечи, не говоря о своих желаниях, но мысли были у обоих общие: о семье, о прошлом, о том хрупком мостике, который они сейчас восстанавливали.

Именно здесь, на скамье в тени кипарисов во дворе, они нашли первую зацепку. Лиза, обходя церковный двор, остановилась у старой каменной плиты, вмурованной в землю у самой ограды. На ней был высечен стёршийся от времени крест - вероятно, это было древнее надгробие. Что-то в его неуклюжем наклоне показалось ей неестественным. Она присела, провела пальцами по щели между плитой и землёй. Камень слегка качнулся. Артём, заметив её интерес, подошёл и, налегая плечом, сдвинул тяжёлую плиту в сторону.

Под ней оказалась неглубокая, выложенная мелкой галькой ниша. И в ней, защищённая от сырости слоем гравия и сухих листьев, лежала небольшая, сильно потрёпанная временем деревянная шкатулка, обтянутая выцветшим бархатом.

Сердце у Лизы ёкнуло. Она осторожно вынула её. Шкатулка была заперта на крошечный, ржавый замочек. На крышке была выжжена монограмма - не «П» и не «М», как они с братом могли ожидать, а стилизованная лилия.

— Это не почерк Павла, - тихо сказал Артем, рассматривая монограмму. - И не Михаила. Это… женская работа. Анна?

Они не стали взламывать замок тут же, на людях. Аккуратно положив находку в рюкзак, они спустились обратно к машине и поехали искать место для ночлега. Нашли его в самом Форосе, в старом парке-отеле с видами на море. Их комната с балконом утопала в зелени магнолий.

Вечером, после ужина с местным тархуном и шашлыком из баранины, они устроились на балконе. Артем, вооружившись скрепкой и перочинным ножиком (к удивлению Лизы, оказавшимся в его многофункциональном наборе «на всякий случай»), осторожно возился с замком. Лиза наблюдала, закутавшись в палантин - с заходом солнца повеяло прохладой.

Щелчок был тихим, но отчётливым. Крышка шкатулки отскочила. Внутри, на бархатной, истлевшей подкладке, лежала пачка писем, перевязанная выцветшей голубой лентой. И лежала одна-единственная серебряная запонка в виде крошечного циферблата без стрелок.

Первое письмо было от Анны. Оно не было адресовано ни Павлу, ни Михаилу. Оно было обращено в никуда, в будущее, в небо над Форосом.

«Сегодня мы здесь, в этом месте меж небом и морем. Они спорят о чём-то техническом, о сплавах для пружин. А я смотрю в эту бездну и думаю: как просто было бы шагнуть в неё и прекратить эту муку выбора. Но я не могу. Не потому, что страшно. А потому, что в каждом из них есть частица моего сердца, и, потеряв одного, я умру с другой. Я оставляю эту шкатулку здесь. Может, однажды её найдёт кто-то, кто поймёт, что нельзя делить душу пополам. Что иногда нужно хранить целое, даже если оно причиняет боль. А.».

Лиза читала вслух, и голос её дрогнул на последних словах. Она отложила письмо и вытерла внезапно навернувшуюся слезу.

— Боже, какое одиночество… - прошептала она. - Она чувствовала себя в ловушке между ними.

Артем молча взял следующее письмо. Оно было от Михаила. Короткое, нервное, на клочке бумаги.

«Паша. Я видел, как она смотрит на тебя, когда ты чинишь эти чёртовы часы. В её глазах - то, чего я никогда не добьюсь шутками и цветами. Я ненавижу тебя за это. И ненавижу себя за эту ненависть. Уезжаю в Ялту один. Не ищи. М.»

Третье письмо было от Павла. Длинное, испещрённое помарками, философское.

«Миша. Анна. Я понимаю, что убиваю нас всех своим молчанием. Но каждое слово кажется мне фальшивым, дешёвой отмычкой к душе, которая должна открыться сама. Моя любовь - в тиканье этих часов, что я делаю для нас. В каждом витке пружины, в каждом зубце шестерни. Если вы не услышите её там - мои слова бессмысленны. Я остаюсь здесь, в Алупке, работать. П.».

Они сидели в ошеломлённой тишине, слушая стрекот цикад и далёкий шум моря. Трагедия троих людей, их прадедов, ожила перед ними в этих жалких, прекрасных обрывках.

— Они все разъехались, - наконец сказал Артем. - В тот день. Анна - неизвестно куда (но мы теперь знаем - в Феодосию), Михаил - в Ялту, Павел - в Алупку. Они не выдержали этого напряжения.

Глава 6

Шум моря остался позади, уступив место тихому, сосредоточенному гулу парка. Воздух в Алупке был иным - густым, насыщенным ароматом нагретой хвои, влажной земли и чего-то сладковатого, будто сама древность здесь испарялась под июльским солнцем.

Павел остался в Алупке один. Их общая, профсоюзная путевка в дом отдыха «Алупка», выбитая с трудом послевоенной весной, была оформлена на троих. Теперь Михаил пропал в Ялте, Анна уехала неизвестно куда, а его номер в корпусе бывшего княжеского флигеля оглушал тишиной. Комната была аскетичной: железная койка, тумбочка, стул и крошечный столик у окна с видом не на море, а на тёмно-зелёный склон, увенчанный зубцами Ай-Петри. Его устраивала эта спартанская обстановка. Она не отвлекала. Он приехал сюда, на Южный берег, чтобы оправиться - не столько от военных лет, проведённых старшим сержантом в ремонтной роте, где его руки, привыкшие к тонкой работе, чинили полевые телефоны и прицелы, сколько от той странной усталости, что накрыла после Победы. Усталости, в которой смешались облегчение и потеря ориентира.

«Два месяца назад в Ленинграде это казалось гениальной идеей, - думал он, глядя в окно на горы. - «Отдохнём, - говорил Миша, - как люди. Море, солнце. Все пережитое забудется». Какой же я был слепец. Ничего не забывается. Оно лишь меняет форму. От осколков в теле - к осколкам в душе».

Утро он начинал в столовой дома отдыха. Просторное помещение с высокими потолками, длинные столы, покрытые скромными клеёнками. Давали простую, но для голодного 47-го года почти роскошную еду: рыбную котлету, тушёные кабачки, настоящий чай с кусочком сахара-рафинада. За столами сидели такие же, как он, - инженеры, учителя, врачи, получившие путёвки за ударный труд. Обрывки их разговоров о планах, о детях, о том, как восстанавливают цеха и школы, резали слух своей нормальностью, своей устремлённостью в будущее. Павел молчал, чувствуя себя чужим. Его личная война, война молчания и невысказанного, не кончилась в сорок пятом. Она тикала внутри, как мина с нарушенным часовым механизмом.

Работа нашлась сама собой, став спасительным якорем. В библиотеке-читальне он разговорился с пожилым смотрителем Воронцовского дворца-музея, Иваном Максимовичем, хромым ветераном ещё Первой мировой. Тот жаловался на главную диковинку - напольные часы английской работы в Голубой гостиной.

— Ход забастовал, маятник капризничает, - говорил смотритель, попыхивая самокруткой. - До войны мастер из Ялты ездил, человек золотые руки. А где он теперь - одному Богу известно. Музейное начальство руки разводит: механизм заграничный, сложный, боятся тронуть, испортить. Так и стоят…

— Я посмотрю, - неожиданно для себя предложил Павел, и в голосе его впервые зазвучали знакомые, уверенные нотки мастера.

Он получил временный пропуск в закрытые для массового посещения залы. Часы, тёмно-дубовые, с матовым циферблатом под стеклом, стояли в прохладном полумраке. Первый осмотр длился час. Проблема была изящной: износившийся анкерный спуск и загустевшая от времени и сырости смазка. Работы на несколько дней. Иван Максимович, узнав, что перед ним инженер-фронтовик, раздобыл для него доступ в бывшую кладовую у котельной, превращённую в подсобку. Там был верстак, тиски и скудный, но пригодный набор инструментов.

Так начались его дни в музее. Утром - завтрак среди чужих, но бодрых голосов. Потом - долгий путь через парк ко дворцу. Он шёл не по нарядным аллеям, где гуляли отдыхающие, а по боковым, почти забытым тропинкам, где было тихо. Алупкинский парк поражал его не пышностью, а навязчивой, почти военной дисциплиной замысла. Здесь природу не просто облагородили - её заставили служить, построили по ранжиру: эту секвойю - здесь, этот каскад - там, эту поляну - обрамить платанами. Это был парк-механизм, где каждый элемент выполнял строгую функцию. Павел понимал и ценил этот язык. Он успокаивал.

Именно на одной из таких уединённых прогулок он нащупал в кармане пальто шестерёнку. Латунную, небольшую. Он выточил её в Судаке весной сорок седьмого, в перерывах между работой над прессом. Для себя. В её зубцах была идеальная симметрия, в боковой грани — аккуратная гравировка в виде волны. Никакой практической цели она не имела. Просто ему нравилось чувство, когда в руке лежит абсолютно точная, сделанная тобой вещь. Талисман удачи, который он носил с собой, перебирая в кармане в минуты напряжения или раздумий.

Павел достал её сейчас. Шестерёнка лежала на ладони, тёплая от тела, но отдающая глухим металлическим блеском там, где свет цеплялся за грани. Он провёл большим пальцем по зубцам, почувствовав знакомые, почти незаметные зазубрины — следы резца. Никакого дисбаланса. Всё было совершенно. Это была, пожалуй, единственная вещь в его жизни, сделанная без расчёта на пользу, просто потому что руки просили работы, а душа — чего-то цельного.

«Вот всё, что у меня есть по-настоящему», — подумал он без драмы. Слова запутались, чувства исказились обидой, а вот это — кусок латуни, отполированной временем и касаниями, — было чистой правдой. Правдой о том, что его руки ещё помнят, как создавать что-то без изъяна.

Он вернулся к старому платану и, найдя под нависающим корнем естественную нишу, аккуратно выложил её плоской, отполированной дождями галькой. На это самодельное ложе он положил шестеренку. Потом достал из кармана потрёпанный блокнот для эскизов, вырвал листок и карандашом, твёрдым почерком инженера, вывел: «Для Анны. Чтобы помнила: я мог делать и вечные вещи. П.».

Затем он аккуратно, почти застенчиво, укрыл шестерёнку и записку горстью сухого букового листа, сверху присыпал рыхлой землёй и придавил двумя мелкими камнями. Не чтобы спрятать насовсем, а чтобы уберечь от первого случайного взгляда. Чтобы нашёл только тот, кто будет искать. Или ветер, или время.