Жена Каморры

1 глава

— Босс, сдается мне, дон Сальваторе впал в непростительную чувствительность, — Доминик Галло позволил себе скептическую усмешку, поправляя обшлаг модного сюртука. — Представьте себе, он выписали из деревни под Авеллино троюродную племянницу в интересном положении и теперь представляют её во всех гостиных.

— За этим что-то кроется, Доми, — отозвался дон Чиччо, глядя в окно на Неаполитанский залив. — Наш почтенный друг никогда не отличался избытком чувств. Напротив, порой его цинизм казался мне почти вызывающим. Вероятнее всего, им движет холодный расчет: как-никак, древо его рода осталось без законного преемника.

— Почему они решили, что Провидение пошлет им именно младенца мужского пола?— возразил Доминик..— Его сестра, Маргарита и вовсе не знает меры в восторгах: повсюду твердит, будто семейство их пребывает в ожидании наследника. То ли безвременная кончина бедного Рензо лишила их рассудка, то ли дом Силенсио пытается доказать роду Капуччио, что фортуна к ним столь же благосклонна… словом, изображают из себя счастливое прибавление в семействе.

Неужели дон Сальваторе всерьез полагает, что судьба, столь сурово обошедшая с Рензо, внезапно сменит гнев на милость по первому мановению его холеной руки?

— Возможно, он возомнил себя пророком, — Чиччо Капуччио медленно поднес к губам хрустальный бокал, в котором играло густое Таурази, — Если же он надеется, что эта безвестная сиротка одарит его дом спасителем, он либо окончательно лишился своего хваленого разума под бременем траура, либо….готовит низкую каверзу.

— В случае же, если родиться девочка, — философски продолжил босс,— они, без сомнения, поспешат отправить и мать, и дитя обратно в захолустье.

— И тем завершится не долгое благоденствие Филумены, — резюмировал секретарь, поправляя запонки.

— Кто это? Филумена.— Капо вскинул густые седые брови, выражая недоумение.

— Та самая племянница из деревни, привезенная для исполнения высокой миссии.

— Что ж... Едва ли ее участь кого-то волнует на самом деле, — дон Чиччо равнодушно повел могучими плечами. — Бог с ними. Как поживают наши молодые?

— Всё в превосходном расположении духа, босс. Служанка, приставленная по вашему велению к донне Барбаре, докладывает… позвольте процитировать… «изволят ворковать и щебетать, подобно весенним птицам».

— Это добрые вести, Доми, — в голосе босса Каморры послышалось тепло. — Южное пламя растопило северный лед… Мой род увенчается замечательным внуком! — торжествующе закончил он.

Доминик Галло едва заметно улыбнулся, скрывая иронию. Вражда Франческо Капуччио и Сальваторе Силенсио, длившаяся десятилетиями, теперь перешла в плоскость колыбелей.

— Домми, но когда же ты наконец порадуешь нас известием о своей помолвке? — вдруг спросил капо. — Да, ты моя правая рука, но…Неужели я так обременяю поручениями, что тебе недосуг заняться личным счастием?

— Помилуйте, дон Чиччо! — в янтарных глазах подручного, блестевших за стеклами золотых очков, вспыхнули лукавые искры. — Просто я еще не встретил ту единственную… Не всем дано обладать такой удачей, какая сопутствует вам и Алессандро.

— Послушай, Доми, я намерен еще поплясать на твоей свадьбе, — с деланной суровостью пророкотал неаполитанец, — а мой сын, я уверен, почтет за честь выступить в роли твоего шафера.

Доминик смиренно развел руками:

— Даю вам слово, босс, так и будет… когда-нибудь.

— Ловлю на слове… — заключил дон Чиччо.

Он принял из рук помощника один из гербовых листов, и черты его лица внезапно обрели суровость.

— Обороты в торговле цитрусовыми множатся с каждым восходом солнца, — произнес он низким, задумчивым голосом.

— Смею предложить вашему вниманию план, — Доминик поправил свои золотые очки, и в их стеклах отразились блики неаполитанского жгучего солнца. — Нам следует утвердить монополию на поставки лимонов в американские штаты. Наши закрома полны, а возможности влияния беспрецедентны. Я уже имел честь докладывать вам, босс: это направление видится мне куда более многообещающим, нежели прочие страны.

— Имеем ли мы уже там свои торговые пути? — осведомился Капуччио, не отрывая взгляда от цифр.

— Безусловно. Мы могли бы позволить себе известную вольность и поиграть с ценою, чтобы вытеснить прочих крупных негоциантов с этого рынка.

— Ты имеешь в виду… семейство Силенсио?

— Их в первую очередь, — твердо подтвердил Доминик, и на его губах промелькнула тень довольной улыбки.

— Признаюсь, Доми, мне нравиться подобная перспектива! — торжественно заключил капо, и в его темных глазах вспыхнул азарт.

Почтительно поклонившись, подручный бесшумно скользнул за тяжелую портьеру, оставив дона Чиччо наслаждаться триумфальными грезами. Едва оказавшись в пустынном коридоре, Галло перешел на стремительный, почти кошачий шаг. Его золотые очки блеснули в свете настенных бра, когда он извлек из внутреннего кармана сюртука крошечную записную книжку. Доминик внес пометки на ходу, направляясь к выходу.

Путь лежал в тенистые лимонной аллеи, где у задней калитки его ждал посыльный. Галло передал запечатанный сургучом конверт — приказ о проверке счетов в одном из портовых складов.

2 глава

Варвара полусидела в просторном кресле, отрешенно наблюдая, как нежный ветер перебирает листву за открытым окном.

Минуло более полгода с их поездки в Париж, однако образ Бориса постоянно возникал перед её мысленным взором, словно призрак среди сводов старинного особняка.

Хотя ясность его облика постепенно таяла, черты становились всё более расплывчатыми. Порой ей казалось, что такого человека вовсе не существовало на свете — лишь мимолетное видение, подобное страшному сну о Рензо.

Последний представлялся жутким ночным кошмаром, а Борис превратился в прекрасный мираж, озаренный острым ощущением счастья.

— Синьора Барбара, — послышался сухой стук в дверь, — вы приказывали доложить, когда Пиппо вернется с занятий.

— Благодарю, Орсина. Мальчик уже в своей комнате?

— Он на кухне. Этот Пиппо, кажется, готов съесть всю провизию в доме. Он вечно голоден.

— В том нет его вины, — строго оборвала её Варя. Она отчетливо уловила в голосе прислуги заносчивые нотки. — Долгое время улица была его единственной матерью, а там, в трущобах, голод — самый верный спутник.

— Конечно, синьора, — горничная поспешно опустила глаза.

Орсина была значительно старше своей госпожи; её жизненный путь уже принес плоды в лице двух взрослых сыновей. Старшего из них дон Чиччо милостиво взял под свое покровительство, и теперь юноша гордо носил звание истинного каморриста, став надежным звеном в цепи Семьи — предмет неизменной материнской гордости.

— Прикажете позвать сорванца к вам, синьора? — уже более миролюбиво осведомилась служанка.

— Не стоит, я навещу его позже, — Варя уловила рокот мотора и медленно поднялась с кресла.

— Дон Алессандро изволил вернуться, — поспешно проговорила Орсина, подлетая к госпоже, чтобы помочь ей оправить платье перед встречей с мужем.

Варя замерла перед массивным трюмо в золочёной раме, машинально поддерживая ладонью округлившийся живот. Она поправила белокурые локоны и улыбнулась своему отражению. Молодая женщина знала: скоро этот дом наполнится детским криком, и тогда тени прошлого — и Рензо, и Борис — окончательно рассеются, уступив место будущему, которое сейчас она носила под сердцем.

Тяжёлые шаги Алессандро, которые обычно заставляли умолкать целые кварталы Неаполя, в дверях спальни стали почти невесомыми. Тот, кого называли «Стальным Доном», замер, едва завидев жену.

— Как ты, любовь моя? — в этом вопросе было больше тревоги, чем во всех военных советах. — Наш маленький принц не слишком беспокоил тебя сегодня?

Его широкая ладонь, державшая в страхе врагов клана, с трепетом коснулась её живота.

— Всё прекрасно, — Варя прижалась губами к щеке мужа. — Мы ждали, когда папочка вернулся.

— Я мчался во весь опор, лишь бы поскорее вдохнуть аромат твоих волос, — он уткнулся лицом в её локоны.

Орсина беззвучно отступила в тень портьеры и скрылась за дверью.

— У меня кое-что есть для моей звездочки, — он усадил жену и опустился на колено перед её креслом, словно верный рыцарь перед своей королевой. Извлек из внутреннего кармана сюртука небольшую коробочку, обтянутую тёмным бархатом.

— В Сорренто я проезжал мимо лавки одного старого ювелира, чей род веками гранил камни для королей, — негромко произнёс Стальной Дон, открывая крышку.

Внутри, на шелковой подложке, вспыхнуло истинное пламя. Это было ожерелье из редчайших цейлонских сапфиров, обрамлённых россыпью чистейших бриллиантов. Камни отливали тем самым глубоким синим цветом, который напоминал небо над Неаполем перед самой грозой.

— Говорят, этот камень оберегает покой матери и дарует силу наследнику, — его грубые пальцы, привыкшие к рукояти стилета, с поразительной ловкостью застегнули крошечный замочек. — Пусть каждый, кто взглянет на тебя, помнит: ты принадлежишь Капуччио, и за одну твою слезинку я готов спалить этот город дотла.

— Умоляю... никаких пожаров, — сказала молодая женщина с мягкой укоризной. — Потому что это будут слезы радости.

— Тебе нравится, Барбара? — спросил он, и в голосе грозного предводителя каморры прозвучала почти мальчишеская жажда одобрения.

— Они великолепны!

Варя взяла его огромную мозолистую ладонь и медленно прижала её к своему животу.

— Почувствуй, Алессандро, — прошептала она, накрыв его руку своей. — Малыш только что приветствовал своего отца. Он признал твой голос.

Алессандро восторженно замер. «Как я люблю вас!»

Супруга подняла на него свои ярко-синие глаза, в них отразилось не толко обожание Стального Дона, но и тревога.

— Что такое? Почему моя звездочка нахмурила бровки?

Алессандро осторожно поднял ей подбородок, пристально всматриваясь в глаза жены, словно пытаясь отыскать там скрытую угрозу.

— Мне страшно… Как всё пройдёт? — Её рука нежно скользнула по животу.

— Не стоит бояться, дорогая моя. Муж твой обо всём подумал заранее. Из самого Рима едет к нам мама́нна.

Поцеловав Варю в лоб, он продолжил, заметив замешательство в её взгляде: