Жестокий муж. Я с тобой разведусь!

Глава 1

Свадебное платье, тяжелое от бисера и кружев, висело передо мной на спинке кресла.

Я сидела в тонкой ночной рубашке на краю той самой кровати, что была застелена для нас, в комнате, которая теперь называлась «супружеской спальней». Но единственными верными спутниками в эту ночь стали для меня стыд и унижение.

Звуки начались ровно в полночь.

Сначала послышался приглушенный смех, женский, звонкий и наглый. Потом – скрип пружин, ритмичный, навязчивый, вбивающийся в сознание.

Затем к нему присоединились голоса: его низкий баритон, что за весь день не сказал мне ни слова, и ее страстные, прерывистые вздохи, перерастающие в откровенные стоны.

Они просачивались сквозь толщу стены, как яд, заполняя каждый уголок моего нового, «счастливого» дома.

Я вжалась в подушки и зажала уши ладонями.

Бесполезно.

Каждый звук отчетливее удара собственного сердца.

Я представляла картины, которые порождал мой мозг: его руки на чужой коже, его губы на ее губах. В ту самую ночь, что по всем законам Божьим и человеческим должна была стать нашей первой.

Меня с юности готовили к первой ночи с мужем. Как угождать ему, подчиняться, доставлять наслаждение. Не бояться, расслабляться, доверять… И вот теперь мои теоретические знания совсем не пригодились.

Я одна. Он с другой.

Слезы не шли. Внутри лишь пустота, огромная и черная, как колодец в моем родном ауле.

Тамерлан Агаларов, мой новоиспеченный супруг, взял меня в жены, как берут нежеланную, но необходимую вещь – с холодным равнодушием. Теперь-то я понимаю почему: его сердце, его желания и первая брачная ночь безраздельно принадлежали другой женщине.

Но отец Тамерлана, человек, который заменил мне родного отца, взял с него обещание жениться на мне – безродной сиротке.

Лучше бы он отказался… Я бы не сидела тогда в пустой спальне, слушая унизительные звуки измены.

«Он остепенится с такой хорошей женой, как Селин», – убеждённо говорил Аслан Идрисович своим знакомым. «Первая красавица аула обязательно пленит сердце моего непокорного сына-горца. Он отошел от наших традиций, занялся бизнесменом, часто меняет женщин… Пора возвращаться к своим корням».

Для Аслана Идрисовича я была дочерью его погибшего друга, долгом чести. Для Тамерлана – навязанной обузой. А для той женщины за стеной… кто я для нее?

Соперница?

Или пустое место? Раз уж мой муж не постеснялся привести ее сюда прямо после нашей свадьбы и заняться с ней любовью.

Сняв с себя шелковую рубашку, я натянула старое, поношенное платье, которое привезла с собой из аула. Всё равно он не придет, значит, и красоваться новеньким комплектом не перед кем.

Платье пахло дымом очага и свежескошенной травой – запахи моего детства и моей прежней жизни. Жизни, где я была хоть немножко, но счастлива.

Я не спала. Сидела, уставившись в темноту, пока за окном ночная синь не стала сменяться грязно-серым цветом рассвета.

Звуки за стеной стихли. Наступила тишина, еще более невыносимая.

С рассветом пришло осознание, что бежать мне, в общем-то, некуда. Покойный Аслан Идрисович возлагал на этот брак большие надежды, видел в нем будущее для меня. Какое разочарование бы его постигло, если бы он дожил до этого дня!

Я вышла из комнаты и направилась на кухню. Холодильник под завязку набит деликатесами. Тамерлан Агаларов – бизнесмен, живет богато, ни в чем нужды не знает.

Пока готовила завтрак, в голове рождались планы. Глупые, наивные, как и я сама. Надо стать незаменимой в этом доме, доказать Тамерлану, что я что-то значу. Завоевать его уважение, а может, и любовь.

Или…

Развод.

***

Он вошел на кухню ровно в восемь утра. Я сидела у окна с покрытой головой, потому что не знала точно, есть ли в доме мужчины. Волосы у меня пышные и непослушные от природы, и когда я надевала платок, моя голова казалась слишком большой.

Тамерлан сегодня оделся в темные брюки и простую белую рубашку, закатанную по локти. Выглядел он отдохнувшим и… удовлетворенным. И я отчетливо поняла: ему все равно, что я чувствовала сегодняшней ночью. Он даже не собирался извиняться передо мной или что-то в этом роде.

Я медленно встала с места и опустила взгляд в пол.

– Селин, ты уже проснулась? Отлично. Накормишь тогда завтраком мою… гостью. Точнее обедом, ведь она наверняка проснется ближе к часу дня. А пока сделай мне кофе.

– Есть проблема, – сказала я, смотря взглядом на плитку с сенсорными кнопочками – шайтан-машина, как сказал бы Аслан Идрисович. – Я не умею ею пользоваться.

Его слова унизили меня, но я и виду не подала.

– Ладно, придется подождать Тамару. Это моя повариха.

– Я не знаю, что мне делать… Чем заняться здесь?

– Уделить мне пять минут для разговора.

Он присел на край стола, закинув ногу на ногу, и достал из кармана красивый портсигар.

Зажигалка щелкнула, выпуская тонкую струйку пламени. Запах табака мгновенно заполнил просторную кухню, и я невольно втянула его носом. Это был запах чужого, далекого мира, мира власти и безнаказанности, который был от меня так далек.

– Ты же понимаешь, Селин, что теперь все будет по-другому? – спросил Тамерлан, выпустив клуб дыма к потолку. – Я не могу обещать тебе прежней жизни.

Мне хотелось спросить, будет ли его женщина жить здесь, с нами, в этом доме. Но не решалась.

– Просто веди себя прилично. Не устраивай скандалов, не задавай лишних вопросов. И все будет хорошо.

– Как прикажете.

Супруг немного помолчал, потом затушил окурок в пепельнице и поднял на меня взгляд холодных глаз:

– Я думал. И кажется, нашел тебе достойное применение, Селин.

– Слушаю вас, господин супруг, – мой голос прозвучал будто чужой.

Он оценивающе кивнул, будто моя покладистость и обращение пришлись ему по душе. А я просто пока не знала, как правильно обращаться к этому человеку. «Чем уважительнее, тем лучше», – прозвучал в голове голос одной знакомой старухи, которая вечно меня поучала.

Глава 2

В столовой пусто. Следы утреннего завтрака уже кто-то убрал. Да и вряд ли к моей готовке кто-то вообще притронулся.

Я робко присела на краешек стула, не зная, чем заняться дальше. Тамерлан не оставил мне никаких распоряжений.

Ошарашенная разговором с мужем, я все утро бродила по большому дому, как неприкаянная, и то и дело натыкалась на различные предметы интерьера. Боялась что-то уронить или испортить.

Вдруг из глубины дома донесся смех – тот самый, звонкий и наглый, что я слышала ночью. Он приближался, сопровождаемый легкими, быстрыми шагами.

В дверном проеме появилась она.

Женщина моего мужа – Людмила. И я застыла, с интересом разглядывая ее.

На ней шелковый пеньюар, который струился по ее формам, тщательно вылепленным, как уверял Тамерлан, за большие деньги.

Золотистые волосы небрежно убраны в высокий пучок, открывая длинную и изящную шею.

Она шла, позевывая и прикрывая рот изящной рукой с идеальным маникюром.

– Ой, – заметила меня. Ее глаза, большие и чуть раскосые, медленно, с откровенным любопытством проехались по мне. – А ты кто такая? А, я вспомнила. Ты… э-э-э… жена Тамерлана. Селена, кажется?

Она произнесла это, будто пробовала на язык что-то несвежее.

– Я Селин.

– Мило, – бросила она и прошла к месту, где обычно сидит глава семьи, в данном случае Тамерлан. Она устроилась в его кресле, развалившись с видом полновластной хозяйки.

– Я умираю с голоду. После такой… насыщенной ночи, – Людмила бросила на меня многозначительный взгляд, от которого кровь ударила в лицо, – просто необходимо подкрепиться. Эй, кто там! Подайте завтрак. Нет, уже обед! И побыстрее.

Какая-то женщина, наверное, та самая Тамара, которую утром так и не дождался Тамерлан, мелькнула в дверях и кивнула, спеша на кухню.

Людмила устроилась поудобнее, продолжая изучать меня холодным и острым взглядом.

– Ну что, Селин, как тебе твой новый дом? – спросила она, играя солонкой. – Не слишком ли шикарно после твоего саманного сараюшки в Богом забытом кишлаке? Должно быть, ты чувствуешь себя здесь, как в сказке. Не ровен час, возомнишь себя Золушкой и потребуешь преференций.

– Дом Тамерлана очень красивый, – с достоинством ответила я, не ведясь на провокацию.

Она бы удивилась, если бы приехала в наш аул и вошла в дом, котором я жила. Двухэтажный, с современными коммуникациями, красивыми коврами ручной работы на мощных стенах и другими деталями восточного интерьера. Тамерлан уже выставил этот дом на продажу, как единственный наследник.

– Красивый? – фыркнула блондинка. – Дорогой, богатый, роскошный! Каждая деталь здесь стоит больше, чем твое приданое, я уверена. Там не любит экономить на комфорте. Особенно моем.

Служанка внесла поднос, на котором лежал омлет с зеленью, свежие круассаны, ягоды в сиропе и кофе.

Людмила принялась есть с аппетитом, нарочито громко наслаждаясь каждым кусочком.

– А ты чего сидишь? – спросила она с полным ртом. – Не хочешь, что ли?

– Спасибо, я уже позавтракала.

– Понятно, – протянула Людмила, откусывая кончик круассана. Ее глаза снова приковались ко мне. – Значит, ты уже все знаешь? О нашем с Тамом… плане. Он говорил с тобой?

Я молчала, сжимая под столом колени до боли.

– Не делай такое лицо, – она усмехнулась. – Тебе несказанно повезло заполучить такого мужа, как Тамерлан Агаларов. Он позаботится о том, чтобы у тебя была крыша над головой, вкусная еда, красивая одежда… Ну, может, не самая красивая, это я погорячилась, с таким-то вкусом, – она снова окинула мое скромное платье презрительным взглядом. – Главное – выполнять свою функцию хорошо. Не капризничать. Не задавать лишних вопросов. И, ради Бога, не воображать, что ты здесь что-то значишь. Запомни это, дорогуша!

Она отпила из красивой чашки, оставив на ней след помады.

– Тамерлан человек слова. Данное своему умирающему отцу слово, а это многое значит. Так что будь благодарна за все и веди себя прилично. А теперь можешь идти. Твое присутствие портит мне аппетит.

Она махнула рукой, будто отгоняя комара, и снова углубилась в свой насыщенный завтрак.

Я встала. Ноги подкашивались, но я заставила себя выпрямиться.

– Кстати, почему у тебя такая большая голова? Непохоже, что ты шибко умная.

Не ответив, я вышла из столовой.

Ее смех, довольный и звонкий, проводил меня до самой лестницы.

Поднимаясь в свою комнату, я понимала, что битва, о которой я даже не подозревала, уже началась. И первая схватка была мной безоговорочно проиграна.

Враг был не только в лице холодного мужа, но и в лице этой уверенной в своей безнаказанности женщины, которая уже чувствовала себя полноправной хозяйкой в доме, с моим мужем и… с моим будущим ребенком.

Я заперла дверь и сняла с головы платок. Распустила вьющиеся волосы по плечам – моя красота, которую я вынуждена прятать под тканью. И мое проклятье, которое делает мою голову огромной и несоизмеримой телу.

Рука сама потянулась к ножницам. Но я заставила себя одернуть ее.

Нет!

Я не буду вестись на провокации этой женщины. Она зла, что ее мужчина женился на другой, и хочет побольнее меня укусить. Пусть она смеется… пока ей смешно.

А мне нужно хорошенько обо всем подумать и присмотреться. Я не позволю этой змее завладеть всем, что причитается мне.

Я буду бороться за свое счастье, даже если придется играть по чужим, незнакомым мне правилам.

И начну с малого. Буду притворяться покорной дурочкой, коей меня тут и считают. А у каждой самоуверенной стервы есть свои грехи. И я их найду.

А потом…

Я снова посмотрела в зеркало. И на этот раз увидела в нем не уродство, а решимость. В моих глазах горел огонь. Огонь женщины, которая не позволит себя унизить и растоптать!

Глава 3

Я хотела замуж за Тамерлана, хотя совсем не знала его. Он не любил приезжать на малую родину, что безумно расстраивало его пожилого отца. Мы никогда даже не разговаривали с ним.

Лишь однажды я увидела Агаларова-младшего на празднике издалека: высокий, с прямой осанкой, в дорогом костюме, темные волосы, уложенные в городскую прическу. Он говорил со своим отцом, и тот кивал ему в ответ. Этого было достаточно, чтобы я начала мечтать о дне нашей свадьбы.

Меня не пугала большая разница в возрасте. У нас нормально выходить замуж за мужчин постарше. Чтобы мужчина мог позволить себе женитьбу, у него должен быть свой хороший дом, куда он мог привести свою жену, и деньги, чтобы заплатить махр.

Нет дома – не будет и жены. Поэтому многие молодые люди покидали аул, чтобы в больших городах заработать денег, а потом возвращались и выбирали себе девушку в жены. К этому времени им обычно уже исполнялось около тридцати лет.

Уехал и Тамерлан. Только вот за женой так и вернулся.

Я подрастала, и, глядя на меня задумчиво, старик Аслан Идрисович махом определил мою судьбу: «Поженю вас с Тамерланом. Славная выйдет пара!».

В моих мыслях Агаларов-младший был сильный, надежный, молчаливый. А он оказался чудовищем, который не оценил мудрости своего отца. Который готов пустить меня под нож в своих целях. Все мои мечты рассыпались в прах.

Дверь в кабинет мужа приоткрыта ровно настолько, чтобы пропускать свет и голоса. Я стояла в прохладной темноте холла, прислонившись к шкафу из темного дерева и занималась нехорошим делом – подслушиванием.

Они говорили негромко, но в ночной тишине особняка каждое слово обретало режущую четкость.

– Ты же понимаешь, Там, это мой единственный шанс, – уверяла Люда. – Эта запись песни… с ней меня услышат те, кто всё решает в шоу-бизе.

Она говорила «Там» с придыханием, растягивая единственную букву, превращая сокращение в интимную ласку.

Раздалось молчание. Затем тихий звук, будто чей-то палец водит по краю бокала.

– Сколько? – сказал он всего единственное слово.

– О, милый, речь ведь не только о деньгах. Деньги – это само собой. Но нужны и связи. Твой звонок тому самому продюсеру. Твое слово, которое откроет дверь в ту самую студию. С тобой, любимый, я могу исполнить свою мечту и стать звездой!

– Люда, – в голосе Тамерлана звучала усталость. – Ты уверена, что у тебя есть голос?

– Конечно, милый! – проворковала девушка. – Да сейчас такую компьютерную обработку голосов делают, что и не надо там уметь ничего.

– Ну, не знаю. Я бы не стал лезть на сцену, не имея особых задатков.

– Как это у меня нет задатков? – оскорбилась Люда. – А как же мои танцы? Как же моя пластика? Все говорят, что я двигаюсь как богиня. Да и потом, у меня есть харизма! Этого не купишь ни за какие деньги. Я вообще-то думала, что ты веришь в меня. А теперь получается…

– Люда, не драматизируй, – вздохнул Тамерлан. – Я просто хочу, чтобы ты реально оценивала свои шансы. Шоу-бизнес – это жестокий мир. Если у тебя нет таланта, тебя просто сожрут и выплюнут. И никакие мои связи не помогут.

– Я талантлива во всем! Ты ведь хочешь, чтобы у меня все получилось? – ее голос стал еще мягче. – Хочешь, чтобы твоя любимая крошка стала известной?

– Да скажи, ради Всевышнего, зачем тебе это всё?!

– Ну, мне хочется. Я же закрыла глаза на то, что притащил в наш дом эту замоташку, и женой своей ее сделал! Потому что я у тебя всепонимающая, всепрощающая… Ты обещал умирающему отцу, и я знаю, что ваши традиции предполагают что-то такое…, м-м, – она замялась, подбирая подходящее слово, но не находя его. – А могла ведь и скандал тебе закатить!

Я слышала, как мой муж тяжело вздыхает.

– Хорошо. Я договорюсь. Вложусь. Сделаю, что нужно. Хочешь петь – значит будешь петь.

Радость Людмилы по ту сторону двери была почти осязаемой.

– Я знала! Знала, что ты мой волшебник! Там, как же я люблю тебя!

Наступила пауза, наполненная влажными звуками – шепотом в губы, приглушенным смешком, поцелуями. Горло мое сжалось, и я инстинктивно его потерла.

Захотелось уйти, но я решила остаться еще ненадолго. Вдруг пропущу что-нибудь важное.

– Мне нужен творческий псевдоним, – вдруг сказала Люда оживленно. – Что-то звучное. Запоминающееся. Не Людмила, боже, это так… обыденно. Это имя для бухгалтера или учительницы, но не для звезды. Люся уже есть на российской эстраде, нужно что-то свежее…

Я замерла, неосознанно прижав ладонь к холодной деревянной панели.

– А знаешь… Мне нравится «Селин». Да. Селин. Элегантно. Иностранно. Звездно!

– Но так зовут мою жену, – голос Тамерлана прозвучал приглушенно. Не протест. Не удивление. Не вопрос «Как ты посмела?». А просто констатация факта.

– Ну и что? Кто ее знает? Да никто! А меня узнают все! – засмеялась будущая певица.

Это что же получается?

Высокомерная гадина забрала у меня не только мужа, но и мое собственное имя, мою идентичность? С молчаливого согласия Тамерлана, между прочим!

От ликующего смеха любовницы мужа меня начало тошнить.

Я оттолкнулась от шкафа, но вдруг пошатнулась на ногах и ударилось плечом о дверцу. Мне нужен сон, я слабела с каждым часом.

Смех в кабинете тотчас оборвался, наступила тишина.

– Мне послышалось или там кто-то был? – негромко спросила Люда.

– Должно быть послышалось. Ну, иди же сюда. Побалуй своего папочку.

– Сейчас, только дверь запру! Еще не хватало, чтобы эта овечка, твоя жена, за нами подсматривала!

Я не стала давать ей шанса открыть дверь и застать меня здесь, в позоре подслушивающей жены. Развернулась и быстро пошла прочь...

Глава 4

Тишина стояла в этом огромном холодном доме. Я сидела в саду, пытаясь читать какую-то книгу, но буквы расплывались перед глазами. Мысли были заняты подсчётом дней, которые оставались до моей бесчестья в кабинете врача. Совсем немного, а так ничего и не придумала…

И вдруг, из-за дверей кухни пробился голос, грубоватый и эмоциональный. Это говорила Тамара, наша повариха.

Я не разбирала слов, но сам звук её речи – тот самый, гортанный, певучий, заставил моё сердце ёкнуть. Я замерла, прислушиваясь.

– Эта проститутка ходит тут, как хозяйка, шелками своими шуршит! В чужом гнезде кукушка! Законную жену в тень отодвинуть хочет! Да чтоб у неё...

Я не смогла сдержать улыбки. Не из-за ругательства, нет. А от осознания того, что здесь, в этом неприветливом доме, кто-то говорил на моём языке и был на моей стороне!

Я встала и будто на крыльях подлетела к кухонной двери.

Тамара, увидев меня, резко замолчала, смущённо вытирая руки о фартук.

– Селин-джан, прости, не слышала, как ты...

– Ничего, Тамара, ничего, – перебила её, и мои слова на родном языке полились сами, легко и свободно. – Я просто так соскучилась по нашей речи. Как глоток родниковой воды.

Её смущение сменилось живым блеском в глазах.

– Я, когда сюда приехала из аула много лет назад, тоже никого тут не знала. И чтобы не забыть родную речь, говорила сама с собой. Вот и осталась привычка.

– Поговорите со мной, пожалуйста.

– Ах, дитя моё, – вздохнула она, тут же наливая мне в пиалу крепкого, душистого чая. – Сердце моё обливается кровью, глядя на то, как хозяин обращается с тобой. Ты – цветок, а эта... городская моль всё внимание на себя перетянула.

Мы сели за кухонный стол, и слова полились рекой. Тамара говорила о том, что нельзя позволять сесть себе на шею. А я слушала, впитывая её простую мудрость, которой мне так не хватало.

– Послушай старую женщину, Селин, – наклонилась она ко мне, понизив голос. – Вечером хозяин будет один. Дела у этой… фифы, пойдет песню записывать. Смех, да и только! Кому сдалось ее кудахтанье? Но ты должна быть готова.

– К чему готова? – переспросила я, чувствуя тревогу.

– Завладеть вниманием мужа, – твёрдо сказала Тамара. – Сними свой платок, – она коснулась края моего убора. – Волосы твои красивые, как летняя ночь, пусть он их увидит. Надень платье цвета спелого граната, я его поглажу к вечеру и принесу в твою комнату. Оно на тебе огнём будет гореть. Выйдешь к Тамерлану Аслановичу не как тень, а как хозяйка. Подай ему чай сама. Не смотри в пол. Говори уверенно. Ты его законная жена, а не служанка! Пусть он вспомнит, кого привёл в свой дом.

В её словах не угадывалось коварства, только простая женская хитрость, проверенная веками.

– Хорошо, Тамара, – тихо сказала я. – Я попробую.

Что мне еще остается делать, кроме как попробовать соблазнить своего же мужа? Она одобрительно хлопнула ладонью по столу.

– Вот и умница! А теперь иди, отдохни. Вечером всё будет, как надо. Я приготовлю его любимые сладости. А ты проследи, чтобы он выпил чай, в нем будет подмешан особый ингредиент, – подмигнула она.

Я вышла из кухни, и мир вокруг будто изменился. Холодный дом уже не казался такой неприступной крепостью. В нём жил мой союзник. А еще у нас родился очередной наивный план.

Сегодня я сниму перед Тамерланом платок.

И тогда он оценит меня.

Уже вечером я покорно стояла за дверью кабинета мужа, чувствуя, как дрожит поднос в моих руках. Фарфоровые чашки мелко позвякивали. Что из этого выйдет?

Я сделала глубокий вдох, уловив запах кардамона от чая и сладость пахлавы, которую приготовила Тамара.

Платье цвета граната, о котором она говорила, мягко шуршало вокруг ног. С открытой головой, непривычно легкой без платка, я казалась самой себе обнаженной.

Решительно толкнула дверь.

Тамерлан сидел за массивным столом, уткнувшись в бумаги. При свете настольной лампы его профиль казался высеченным из камня – резким, непроницаемым. Он даже не поднял головы при моем появлении.

– Я принесла вам чай, – сказала я, и голос, к моему удивлению, не дрогнул. Он прозвучал тихо, но четко.

Он взглянул мельком, автоматически, готовый кивнуть и вернуться к документам. Но его взгляд вдруг задержался на мне.

Скользнул по платью, по распущенным волосам, упавшим на плечи темной волной. В его глазах мелькнуло не удивление, а скорее мимолетное замешательство, будто он увидел незнакомку в своем доме.

– Спасибо. Поставь и иди, – проговорил он, и его голос наполнился привычным раздражением. Он снова наклонился над бумагами, явно давая понять, что не намерен со мной говорить.

Сердце упало. Вся моя выстроенная уверенность начала трещать по швам. Но я вспомнила взгляд Тамары и ее наказ: «Настаивай на том, чтобы он выпил чай. В нем секретный состав».

Я не ушла. Аккуратно поставила поднос на край стола, рядом с его локтем. Звон чашки о блюдце прозвучал громко в тишине комнаты.

– Супруг, – в мой голос прокралась настойчивость, которой я сама в себе не знала. – Это особый чай. Тамара готовила. Он... снимает усталость. Попробуйте, пока не остыл.

Он медленно поднял голову. Теперь в его глазах плескалось чистое раздражение.

– Я сказал, поставь и выйди. Я не нуждаюсь в твоей заботе. А ты не в том положении, чтобы настаивать.

Его слова обожгли, как пощечина. Но я уперлась. Внутри все кричало, чтобы я убежала, спряталась, но я вспомнила победный смех Людмилы после слов о том, что она возьмет себе псевдоним «Селин», и не сдвинулась с места.

Просто стояла, глядя на него, на эту чашку с темно-янтарной жидкостью, в которой, как потом призналась Тамара, была щепотка какой-то горной травы, «чтобы сердце хозяина смягчилось и глаза открылись».

Мы померялись взглядами несколько секунд, которые показались вечностью. Муж, кажется, ошеломлен моим неповиновением.

С легким, презрительным вздохом, будто делая одолжение, чтобы попросту от меня избавиться, он взял чашку.

Глава 5

Мы с Тамарой сидели за большим кухонным столом, уставленным мисками с мясной начинкой и мукой, и лепили хинкали.

Шлепок теста, стук ножа, бульканье бульона в огромной кастрюле на плите. Эта простая работа, знакомая с детства, действовала как душевная терапия.

– Не расстраивайся, моя дорогая Селин. Пробудим мы супруга твоего от этого сна горячечного. До нее он ведь нормальным был! Приворожила его мерзкая Людка, вот как пить дай, ходила к колдунье, бесстыжая. Но ничего-ничего, мы тоже кой-чего умеем, – Тамара посмотрела на меня прищуренными, добрыми глазами.

– А давай споём? Старую нашу, «Песню двух сестёр». Помнишь?

Помнила ли я? Конечно. Эта песня жила где-то в глубине памяти. Её пели женщины на свадьбах и во время выполнения домашней работы.

Тамара начала тихонько напевать знакомый мотив, катая в ладонях шарик теста:

– Ай, ла-лай, родная моя! Пока руки заняты, душа поёт…

И что-то во мне дрогнуло.

Я закрыла глаза на секунду, позволив звукам унести меня далеко-далеко, к дымным очагам и звёздам, которые там, в горах, казались близко-близко.

И когда подошла моя очередь, я начала петь:

– «Ай, да наша песенка, звонкая, как сталь!

На кухне нашей тесно, но лишь бы гость не зря пришёл!

Шепчем мы судьбам назло, заливая чаем грусть:

Что сестра сестре верна – это главная из уст!»

Закончив куплет, я открыла глаза и встретила взгляд Тамары. Она не пела. Она просто смотрела на меня, и на её лице было нечто среднее между шоком и восхищением. Лепёшка теста так и застыла в её руке.

– Что такое? – спросила я, смущённо отводя взгляд. – Фальшиво получилось?

– Фальшиво? – Тамара фыркнула, отложив тесто. Она вытерла руки о фартук и пристально, почти строго уставилась на меня. – Дитя моё... Да где же это фальшиво? У тебя голос... Голос, как у соловейчика. Чистый, звонкий. Аж сердце замирает.

Я покраснела, уткнувшись в своё тесто.

– Ну, скажете тоже... Просто песню спела.

– Просто песню! – передразнила она по-доброму. – С таким голосом на сцене стоять надо, Селин-джан, людям душу согревать. А не... – она понизила голос, хотя кроме нас на кухне никого не было, – а не этой курице бесхвостой, Люде, место уступать. Ты душой петь можешь. Это дар. И он у тебя есть.

Её слова обожгли меня неожиданной теплотой. Никто никогда не говорил мне такого. В моём мире ценились тишина, покорность, умение не выделяться. А тут... «дар».

– Спасибо, Тамара, – прошептала я. – Я... даже не думала никогда.

– А ты подумай, – сказала она уже серьёзно, снова принимаясь за лепку. – Мир не справедлив, милая. Иногда всё самое ценное лежит у нас под самым носом, а мы и не видим. Потому что глаза в землю опущены, как учили нас деды. – Она метко швырнула готовый хинкал в кипящий бульон. – Подними голову. Хотя бы здесь, на кухне. И давай, запевай снова. Пусть эта каменная коробка слышит, кто в ней на самом деле живёт!

И я запела. Уже громче, уже увереннее. И наш с Тамарой дуэт, под аккомпанемент булькающей воды и стука ножа, заполнил кухню такой печальной красотой, что даже стены, казалось, прислушались.

Песня лилась сама собой, подхваченная Тамарой, которая теперь вторила мне густым, грудным подголоском. Мы уже не лепили. Мы пели и улыбались друг другу.

А потом в моих руках оказалась деревянная толкушка для картошки. Смеясь, я поднесла её к губам, как микрофон, и закружилась посреди кухни, подбивая такт каблучком. Платье взметнулось, как пламя, волосы развевались.

И в этом кружении, во время кульминации песни, вдруг я увидела его.

Тамерлан стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. На его рубашке расстегнутый воротник, волосы слегка растрепаны, а в темных угадывался рассеянный блеск.

Быстрого взгляда хватило, чтобы понять – он навеселе. Но не агрессивно пьян, а скорее... расслабленно. И он слушал мое пение и смотрел мой танец. На его губах играла тень удивленной, непроизвольной улыбки.

Песня оборвалась на полуслове, словно ее ножом перерезали. Толкушка замерла в моей руке.

Весь жар, вся раскованность мгновенно испарились, сменившись ледяным потоком стыда.

Я почувствовала, как огненная краска заливает щеки, шею, уши. Я стояла посреди кухни с распущенными волосами, с деревяшкой в руке, как последняя дурочка, застигнутая врасплох.

Тамара тоже замолчала, ее взгляд быстро и оценивающе скользнул от меня к хозяину и обратно.

Тишина повисла густая, неловкая, нарушаемая лишь тихим шипением пара из кастрюли.

– Продолжай, – сказал Тамерлан. Его голос чуть хрипловатый от выпитого. – Почему остановилась?

Но я не могла. Весь этот порыв, вся эта искренность – она была только для кухни и для Тамары, в которой я почувствовала родственную душу.

Но не для него.

Не сказав ни слова, просто бросила толкушку на стол, схватила со стула свой платок, который скинула перед пением, и, не глядя ни на кого, ринулась к двери.

Проскочила мимо него, чувствуя, как от него пахнет дорогим коньяком, и выбежала в темный коридор. Тамара намекала, что они с Людой пошли в ресторан, отмечать запись ее песни. Только вот вернулся он, похоже, один.

– Селин! – донесся голос мужа со спины, но я уже летела по лестнице наверх, в свою комнату, где можно было спрятаться от этого внезапного, смущающего внимания.

Захлопнула дверь спальни, прислонилась к ней спиной и зажмурилась, словно могла стереть увиденное.

Сердце колотилось где-то в горле, дико и беспорядочно. Не от страха, от стыда. Какой же я выглядела дурехой! Танцевала с толкушкой, как шут на празднике, а он... всё видел.

Но сквозь жгучую толщу смущения пробивался странный трепет. Тамерлан попросил меня продолжить. Не приказал замолчать, не бросил презрительный взгляд, а стоял и слушал. И в его взгляде, том самом, что я поймала в дверном проеме, не было насмешки.

Было удивление. Почти что... интерес. Как будто он увидел не свою тихую, невзрачную жену, а кого-то совсем другого. Ту самую, о которой говорила Тамара. Ту, у которой есть дар.

Глава 6

Тамерлан

Я вошел в ее комнату. Дверь поддалась легко, без сопротивления, видимо Селин не ожидала, что я приду за ней, поэтому не заперлась.

Она стояла у окна, спиной ко мне, тонкая, прямая, в том самом алом платье, в котором я видел ее днем ранее. Плечи напряжены, руки безвольно повисли вдоль тела.

Весь вечер я кипел эмоциями. Ссора с Людой в ресторане была глупой и изматывающей. Ее истеричный визг, обвинения в холодности, ее вечное «ты мне должен» – все еще звенели в ушах.

Должен. Ей. Как всё достало! Ее новое увлечение музыкой мне совсем не по нраву. Для чего ей петь? Чтобы засветиться и найти себе кошелек потолще, чем мой?

Придя домой, я вдруг услышал пение, идущее с кухни. Звучала не тупая попса из радио, а что-то живое, гортанное, пронзительное.

Удивленный, я подошел к двери и заглянул внутрь.

Там танцевала Селин в такт песне, которую пела Тамара. А потом она запела сама, и во мне все замерло.

Я не знал, что у нее такой голос – нежный и сильный одновременно. В этот момент она была не тихой обузой. Она была... женщиной. Огненной, живой, настоящей.

Желание нахлынуло внезапно и грубо, смешавшись с обидой на Люду и с диким, первобытным чувством собственности. Селин моя. По закону. По праву.

– Селин, – сказал я хрипло.

Она вздрогнула, резко обернулась. Глаза – огромные, испуганные, как у лани. Этот страх почему-то только разжег меня еще сильнее.

– Уходите, – прошептала она, отступая к стене.

Я засмеялся коротко, беззвучно. «Уходите». В моем-то доме.

Шагнул к ней и взял ее за подбородок, заставив поднять голову. Кожа под моими пальцами невероятно нежная и горячая. Обжигающая.

– Я твой муж. Или ты забыла?

Она попыталась вырваться, слабо и беспомощно. Но ее сопротивление возымело эффект искры в бензине.

Я притянул её к себе, грубо и властно. Она задыхалась, пыталась отстраниться, но я не дал ей ни единого шанса.

– Ты же хотела внимания. Добилась своего. Наслаждайся.

Её тело было хрупким, но под этой хрупкостью пробивалась неукротимая сила, которая только подстёгивала моё желание.

Я целовал ее шею, плечо, слышал свой собственный прерывистый вздох и чувствовал головокружение от этого внезапного, пьянящего смешения власти и желания.

– Ты моя, – бормотал я, уже почти не отдавая себе отчета. – Моя жена. И все это время... я не видел. Не трогал тебя.

Я не помню, как мы оказались у кровати. Я завалил ее на покрывало, пригвоздив своим весом. Селин лежала подо мной, не двигаясь, только глаза – огромные и полные слез, смотрели куда-то сквозь меня.

Рывком я стянул с нее трусы и раздвинул бедра пошире.

– Пожалуйста, господин… Не надо, – она еще сильнее задрожала подо мной.

– Я должен был сразу, тогда… Зачем только послушал эту…

Люда сказала, что если я посмею переспать с навязанной женой, то она отлучит меня от своего тела. Тела, в которого я вбухал кучу денег! Я посчитал, что ночь с невзрачной Селин не стоит того, но сейчас…

Я сорвал с себя рубашку и пуговицы разлетелись по комнате, как горох. Ярость и желание смешались воедино. Я должен обладать ею, сейчас же! Плевать на Людмилу, плевать на ее капризы. Селин – моя жена, и я имею право сорвать ее цветок.

Звякнула пряжка ремня, я достал налитый член и взял его в руку, чтобы направить на влажный вход.

Но вдруг, в самый последний момент, вдруг четко осознал, что сейчас я ломаю ее. Потому что могу.

Это было насилие. Грубое, пошлое, точно такое же, какое я презирал в других.

Весь мой пыл мгновенно угас, сменившись тошнотворным чувством стыда. Я замер, опираясь на руки по обе стороны от ее головы. Дышал тяжело. Она подо мной не дышала вовсе.

Я поднялся с кровати и отвернулся, не в силах смотреть на ее съежившуюся фигурку в платье, скомканное моими же руками. Привел в порядок в брюки. Все еще возбужденный член упирался в ширинку, причиняя боль.

В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая только моим хриплым дыханием.

– Уходите, – наконец прошептала Селин, не глядя на меня. – Уйдите же, умоляю.

Я не сказал ни слова. Что я мог сказать? «Прости»? Это звучало бы как насмешка. Просто развернулся и вышел, прикрыв за собой дверь.

Стоя в темном коридоре, сжал кулаки, чувствуя, как дрожат пальцы.

Я подошел к бару, налил коньяку, не глядя, и выпил залпом. Огонь ударил в горло.

Это она во всем виновата.

Кто пришел днем ранее, наряженный, с распущенными волосами, с этим чаем?!

Кто пел на кухне, как какая-то дикарка, напоминая мне о том, откуда я сам родом?!

Она заманила меня своей внезапной смелостью и своим ангельским голоском.

Потом заставила меня увидеть ее настоящей. А, увидев, захотеть.

Ну, а затем – заставила почувствовать себя насильником. Монстром, чудовищем.

Злость кипела во мне, находя все новые и новые оправдания.

Она играет. Холодная, расчетливая игра горянки. Поначалу была тихой мышкой, чтобы вызвать презрение. Потом показала мне свою красоту, чтобы пробудить интерес. А теперь она непорочная жертва, чтобы посеять во мне чувство вины. Чтобы поставить на колени. Чтобы получить надо мной власть.

Да, именно так. Это она меня спровоцировала. Заманила в свою комнату этой своей песней, этим танцем. Она сама хотела, чтобы я пришел. А потом, сделала вид, что сопротивляется, чтобы я почувствовал себя грязно.

Что ж… Умно. Коварно. Людочка нервно курит в сторонке и аплодирует ей стоя.

С силой поставил бокал на стол. Нет, так дело не пойдет! Селин не посмеет так со мной обращаться. Ее нужно поставить на место. Напомнить, кто в доме хозяин. Кто кого куда привез. Кто кому что должен.

Мысль о наказании возникла сама собой. Не физическом, нет. Что-то другое, что заставит ее снова опустить глаза. Что вернет ее в ту удобную, безмолвную игрушку, которой она была все эти дни.

Отобрать что-то? Ограничить? Может, запретить эти посиделки с Тамарой? Выгнать старуху вон?

Глава 7

Я сидела за столом, будто прикованная к стулу невидимыми цепями. Серое, бесформенное платье на мне, лишало мой облик всякой выразительности.

Напротив, под ослепительным сиянием люстры, восседала Люда. Ее платье мерцало, словно сотканное из золотых ниток. Алые коготки хищно касались руки Тамерлана.

Он же, одаривая ее улыбкой, подобострастно подливал вино в ее бокал.

Вчерашний кошмар висел между нами, как плотная, удушающая завеса. Я все еще ощущала давящую тяжесть его тела, грубый привкус поцелуев, запах одеколона, пропитанного коньяком. И тот животный, леденящий страх, пронзивший меня, когда я осознала тщетность попыток вырваться.

Этот ужин – изощренная месть мужа. Он не просто усадил меня рядом с соперницей, он цинично продемонстрировал, кому по праву принадлежит его внимание, улыбки и этот роскошный дом. Той, кто не посмеет сказать ему «нет». Той, что выполнит его любые запросы.

– Селин, что же ты совсем не ешь? – вдруг спросила Люда. – Или у вас в горах не принято вилками пользоваться?

Она фыркнула, довольная своей шуткой. Тамерлан ничего не сказал, но уголок его рта дёрнулся.

Я опустила глаза в тарелку. Еда в ней давно остыла и стала похожа на невкусное месиво. Поскорее бы закончился этот ужин.

Но Люда чувствовала себя прекрасно в центре внимания.

– Знаешь, Там, – сладко потянула она, – я тут подумала... В субботу же вечеринка у Багдасарова. Там соберется весь бомонд. До сих пор не верится, что ты добыл туда пропуск! А что, если мы возьмём с собой нашу Селин?

В комнате стало тихо. Я подняла на неё глаза, не веря своим ушам. Тамерлан медленно поставил бокал. Его лицо ничего не выражало.

– Зачем? – спокойно спросил он.

– Ну как же! – Люда всплеснула руками. – Пусть пообщается! Посмотрит, как люди живут. А то она тут, бедняжка, как в тюрьме сидит. И... – она прищурилась, – с ней же можно будет эффект произвести. Типа, экзотика. Суровая горянка. Сейчас ведь естественность в моде.

Каждое её слово было как укол булавки. Я сжала под столом кулаки.

– Конечно, её нужно будет привести в порядок, – продолжала Люда, так, будто говорила о переделке мебели. – Эти волосы... ну, ты сам понимаешь. Убрать этот дурацкий платок, подстричь, уложить. Брови подправить. Сделать макияж. И платье подобрать. У меня как раз есть одно, немного старомодное, но на ней, думаю, сойдёт за «винтаж». Я сама всем займусь! - Люда засияла так, как будто уже всё решено, и потянулась за бокалом.

Меня затрясло от гадливости, и я посмотрела на Тамерлана. В его глазах шла борьба. Унизить меня ещё сильнее? Или отказать Люде и испортить ей вечер?

И тут Агаларов сказал:

– На вечеринку к Багдасарову поеду я и Селин. Как моя жена. Ты не едешь.

Люда замерла с бокалом на полпути ко рту. Её улыбка тотчас сползла с лица.

– Что? – выдавила она.

– Ты всё правильно услышала, – в его голосе появилась сталь. – Багдасаров пригласил меня с супругой. Только с супругой. Ты понимаешь, что это значит?

Сначала в её глазах было просто непонимание. Потом оно сменилось обидой. А потом и бешеной яростью.

– Агаларов, ты издеваешься?! – Людмила вскочила, стукнув кулаком по столу. Тарелки звякнули. – Я всё для тебя! А ты, значит, так со мной?!

– Я отдам ему запись. Всё, как и договаривались. Но присутствовать тебе не обязательно.

– Как не обязательно?! Я должна показаться им на глаза! Познакомиться со всеми, завести нужные связи! Я всех очарую, вот увидишь!

– Давид потерял жену, которой по слухам был верен, а ты хочешь, чтобы я тебя привел в качестве жены? Он будет оскорблён, когда узнает, что ты всего лишь моя любовница. И я не хочу, чтобы он решил, что я настолько его не уважаю.

Её красивое лицо исказила гримаса. Она открыла рот, словно рыба, глотая воздух. Видимо, не ожидала услышать правду. Привыкла к лести, к красивым словам, к дорогим подаркам.

А тут – удар под дых жесткой реальностью. Мне даже стало немного ее жаль. Всего немного. Потому что она знала, на что шла, связываясь с Тамерланом. Горцы никогда не женятся на потаскушках. Это позор на весь род.

– Всё, хватит, не ори, – резко оборвал её Тамерлан. Он тоже встал. – Шофёр отвезёт тебя домой. Сейчас же.

– Я не поеду! – завопила она. Но он уже не слушал. Взял её за локоть, твёрдо, почти грубо, и повёл к выходу из столовой.

На пороге она вырвалась и обернулась ко мне. Её глаза горели такой ненавистью, что мне стало холодно.

– Ты, – прошипела она. – Если на той вечеринке ты скажешь хоть кому-то, что тебя зовут Селин... Я тебя уничтожу. Поняла? Ты будешь жалеть, что вообще родилась! Селин – это я!

Потом она выбежала в прихожую. Хлопнула дверь. Машина заурчала под окнами и умчалась.

В столовой воцарилась гробовая тишина.

Тамерлан стоял, спиной ко мне, смотря в окно на тёмную улицу. Потом он медленно повернулся. Лицо у него каменное и усталое.

– Иди в свою комнату, – сказал муж.

Я не стала ждать повторения. Встала и вышла, оставив его одного среди осколков испорченного вечера. Что повлияло на его решение, остается только гадать. Связано ли это как-то с вчерашней ситуацией?

Заперла дверь своей комнаты, чтобы не повторять прошлых ошибок, и безвольно прислонилась к ней спиной. Сердце бешено колотилось, отстукивая тревожный ритм в ушах.

Угроза, произнесённая Людмилой, ещё витала в воздухе, но я ее не боялась. Горянка, которая ходила без страха по тропинке на отвесной скале, не может бояться угроз другой женщины.

Эта вечеринка – мой шанс.

Не стану ждать, когда Тамерлан изнасилует меня или велит доктору сунуть в меня инструмент.

Я больше так не могу…

Я сбегу. Прямо с этого ужина. А поможет мне в этом добродушная Тамара…

Глава 8

Я сидела рядом с Тамерланом в его машине, сжимая в руках маленькую сумочку. Вместо привычного платка у меня на голове красовался лёгкий красный шарф – единственная уступка «выходу в свет».

Шарф не скрывал волосы полностью, и мне казалось, что я иду обнажённой.

Особняк Багдасарова ослеплял огнями. Нас встретили музыка, блеск и головокружительные запахи дорогих духов.

Я шла за Тамерланом, чувствуя, как на мне задерживаются чужие взгляды. Любопытные, оценивающие, холодные.

Мы вошли в зал и некоторое время просто осматривались. Затем заметили, как в нашу строну направился невысокий, энергичный мужчина с проницательными глазами и посеребренными висками.

– Тамерлан Агаларов? – уточнил он.

– Да, это я говорил с вами по телефону. Рад знакомству, Давид, – за этим последовало крепкое мужское рукопожатие.

– Что ж, рад видеть. Чувствуйте себя, как дома.

Взгляд Давида Багдасарова скользнул по мне, вежливый и вопросительный.

Тамерлан сделал лёгкое движение вперёд, чтобы представить меня. Я увидела, как его губы уже сложились, чтобы произнести не «Селин», а что-то другое. Какое-то другое имя... Сердце вмиг упало.

Но в этот момент к Давиду подскочил ассистент и что-то прошептал ему на ухо. Багдасаров извиняюще взмахнул рукой.

– Простите, срочное дело. Обязательно познакомимся позже, – он бросил мне быструю, ничего не значащую улыбку и скрылся в толпе.

Мы остались одни. Живая музыка играла, но между нами повисла тяжёлая тишина. Я не выдержала и тихо спросила:

– Вы хотели назвать меня другим именем?

Тамерлан не стал отрицать. Выпил залпом шампанское из бокала с подноса и повернулся ко мне. Его лицо было усталым и жёстким. Он будто сам не понимал, что тут делал, да еще и вместе со мной.

– Запомни, пожалуйста, – сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в память, – сейчас «Селин» – это не ты. Это музыкальный проект. В него вложены серьёзные деньги. Имя раскручивается, о нём уже говорят. Ты понимаешь?

Я уставилась на острые носы своих туфель. На вечеринку меня собирала Тамара, а не Люда, и я понимала, что выгляжу так себе на фоне остальных гостей.

– Придётся потерпеть, дорогая. Если спросят твое имя – скажешь, что Сюзан. Или не скажешь ничего. Это будет лучше для всех.

Меня зовут Сюзан. Что ж, спасибо, что не Людочка-ублюдочка, подумалось мне.

Следующие несколько часов я стояла рядом с Тамерланом, как манекен, и наблюдала, как он пытается поймать взгляд Багдасарова через зал. Но ему катастрофически не везло, хозяин вечеринки сегодня был нарасхват.

Однако, он все же подошел к нам. Улыбка, рукопожатие.

– Ну вот, теперь точно познакомимся, – сказал Давид, и его взгляд снова упал на меня. Добрый, но отстранённый.

И тут Тамерлан, не представляя меня, сунул руку в карман своего пиджака. Достал маленькую, чёрную флешку и протянул её Багдасарову.

– Давид, демо. Как и договаривались. Послушаешь, когда будет время.

Багдасаров взял флешку, повертел в пальцах. На боку ее выгравирована аккуратная серебристая надпись: SELIN.

Мужчина замер. Его лицо на миг стало задумчивым, даже печальным.

– Селин... – произнёс он негромко, больше для себя. – Странное совпадение. Мою покойную жену звали Селена. Все близкие звали её Селен, – он кивнул, будто что-то решив для себя. – Наверное, это знак свыше. Спасибо, Тамерлан, послушаю обязательно. И позвоню.

Он крепко сжал флешку в кулаке и сунул её в карман, как что-то ценное.

И в этот миг я поняла: это мой шанс уйти незамеченной. Тамерлан отвлёкся, разговаривая с Багдасаровым. Я была невидимкой.

Сделала шаг назад. Потом ещё один. Никто не смотрел. Сердце колотилось, крича: «Беги!»

Я развернулась и быстро пошла не к выходу из зала – там стояла охрана. А свернула в боковую галерею, нашла стеклянную дверь и выскользнула в ночной сад.

Воздух пах дождём и землёй. Я зашагала по мокрой тропинке, спотыкаясь на ровном месте. Мне нужно к воротам. Туда, где меня ждала машина сына Тамары.

Мы готовили этот побег с Тамарой пару дней.

Помню, спросила её сдавленным от слёз голосом:

– Зачем ты мне помогаешь? Ты же сама говорила – держись за него, борись. Подавай чай, одевайся красиво...

Тамара долго молчала, вытирая руки о фартук. Потом вздохнула и сказала:

– Держаться, дитя моё, можно только за того, кто сам тебя держит. А он... – она кивнула в сторону кабинета, – он тебя отпустил. Не руками, так душой. Я видела, как он на тебя смотрит. Как на вещь, которая стоит не на своём месте. Или как на проблему. За вещь не держатся. Её или переставляют, или выбрасывают.

Она налила мне чаю и придвинула плошку с мёдом.

– Я говорила тебе бороться, когда видела в нём искру. Хоть и маленькую. После того чая... он ведь посмотрел на тебя. Но искра – не огонь. Она быстро погасла. А теперь эта... – её лицо исказилось, – эта гадина забрала даже твоё имя. И он позволил. Нет, – она резко качнула головой, – это уже не борьба. Это медленное умирание. Я не хочу смотреть, как они втопчут тебя в грязь. Беги, милая!

План прост: старый телефон, купленный за наличные и нигде не зарегистрированный. Единственный номер в нём – её сына, Руслана.

Он жил в другом районе, работал дальнобойщиком, но сейчас находился в городе. Человек надёжный, молчаливый, семейный. Дом у него – маленький, частный, на окраине, где все свои и чужих не любят.

– На вечеринке будет суматоха, – объясняла Тамара, чертя пальцем по кухонному столу, будто по карте. – Ты выйдешь в сад. Не к парадному выходу, там глазастые. В любом таком доме есть служебные ворота, для машин, для доставки. Я же работала не в одном таком особняке и знаю, о чем говорю. Ты найдешь их. Руслан будет останавливаться там каждые пятнадцать минут. Сядешь в машину – и всё. Как в воду канешь. А этот… господин Агаларов пусть локти кусает!

– А если у нас не получится? Если поймают? – спрашивала я, и меня била мелкая дрожь.

Глава 9

Мы шли обратно к особняку, но Давид Давидович почему-то повёл меня не по прямой аллее, а свернул на узкую, извилистую тропинку.

– Вы знаете, – заговорил он неожиданно, глядя куда-то в тёмные кроны деревьев, – этот сад разбивала моя жена. Селена. Она обожала розы. Говорила, что у каждой есть свой характер.

Мужчина немного помолчал и продолжил:

– Она выписывала цветы из разных стран – из Болгарии, из Франции, даже из Японии. У нее был настоящий дар – понимать язык цветов. Селена могла часами сидеть среди кустов и разговаривать с ними… Я, признаться, не понимал ее увлечения. Мне казалось это пустой тратой времени. Работа, бизнес, счета – вот что занимало мои мысли.

Его голос звучал тихо, с тёплой грустью. Я слушала, заворожённая. Никто в этом городе никогда не говорил со мной о таких вещах. О характере цветов. О любви.

– Она была похожа на вас, – вдруг сказал Багдасаров, и его взгляд скользнул по моему лицу, задержавшись на красном шарфе. – Не внешне. А вот этим... внутренним светом. И умением молчать так, что это громче любых слов.

Мне стало не по себе, и странно, и тепло одновременно. Он говорил о покойной жене, а смотрел на меня. И в его взгляде не было привычной мне оценки или презрения.

– Я... не знала, – пробормотала я, не зная, что сказать.

– Конечно, не знали. Зачем вам? – он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. – Иногда кажется, что она где-то здесь, копается в саду. Особенно когда пахнет дождём и мокрой землёй. Она обожала этот запах.

Тропинка стала уже, корни деревьев выступали из земли. Я, заслушавшись, не заметила один из них. Нога подвернулась, я пошатнулась и чуть не упала.

Но он успел. Его рука крепко обхватила мою выше локтя, удерживая от падения. Прикосновение было тёплым, уверенным и... затянувшимся.

Давид не отпустил меня сразу, будто желая убедиться, что я точно твердо стою на ногах.

А я замерла. Внутри всё оборвалось и застыло. Рука постороннего мужчины. Не мужа! На моей коже.

Я, горянка, воспитанная в строгости, где даже взгляд чужого мужчины – уже нарушение... Я должна была вырваться. Резко отпрянуть. Прикрыться.

Но я не сделала этого. Шок сковал меня. Но не только шок. Было ещё щемящее чувство ощущения человеческой близости, которой мне так не хватало. Его рука не была грубой. Она была... заботливой.

Он, кажется, понял мою растерянность. Медленно, без резкости, разжал пальцы.

– Простите, – сказал он тихо. – Не ушиблись?

– Нет, – выдохнула я. – Всё в порядке. Спасибо.

Мы снова пошли, но молчание между нами теперь было другим. Густым, наполненным тем, что только что произошло.

Я чувствовала тепло его прикосновения на руке, как будто он оставил там отпечаток. Мне стыдно. И страшно. А еще... безумно интересно.

Мы вышли на освещённую площадку перед домом. Шум вечеринки снова обрушился на нас. Багдасаров остановился и повернулся ко мне.

– Берегите себя, – сказал он с лёгким намёком на улыбку в уголках губ. – Такое молчаливое сияние – редкость в нашем шумном мире. Его стоит хранить.

Он кивнул и направился к особняку, оставив меня стоять одной в бледном свете фонарей. Я смотрела ему вслед, всё ещё чувствуя тепло его пальцев на своей руке.

В голове полный хаос. Я только что позволила чужому мужчине взять себя за руку. Слушала его сокровенные воспоминания. И вместо ужаса и паники, испытывала странное чувство: а что, если в мире есть люди, которые видят меня?

Из дверей особняка резко вышел Тамерлан. Его лицо было тёмным от злости.

– Где ты шлялась?! – он схватил меня за локоть, куда крепче и грубее, чем только что Багдасаров. – Я полчаса ищу тебя по всему дому! Ты что, совсем без мозгов? Исчезнуть вот так, посреди вечера!

Он тянул меня за собой, не слушая и не давая ответить. Его пальцы впивались в руку, и это было уже не забота, а владение. Дикий контраст с тем, что было минуту назад. У меня перехватило дыхание.

– Я... мне стало плохо, я вышла, – попыталась повторить свою легенду, но он отмахнулся.

– Молчи. Не позорь меня. Всё, мы уезжаем.

Тамерлан почти протащил меня через зал, не обращая внимания на взгляды. У парадного выхода охранник вежливо протянул руку.

– Ваш пропуск, господин?

Агаларов рывком достал из кармана пиджака тонкую пластиковую карту и сунул её охраннику под нос. Тот взглянул и отступил. Я увидела, что на карте, рядом с фамилией мужа, написано: +1 гость.

Значит ли это, что он мог взять с собой Людочку, но не захотел?

В машине воцарилась ледяная тишина. Тамерлан молчал, глядя в окно на мелькающие огни. Я сидела, прижавшись к дверце, стараясь дышать тише.

И вдруг он заговорил. Не поворачиваясь, спокойно, почти задумчиво.

– Ты ему понравилась.

Сначала я не поняла.

– Кому?

– Багдасарову, – он произнёс это имя со странным оттенком. Не злости. Скорее... расчёта. – Он задержал на тебе взгляд. И не один раз. И когда вышли... он с тобой говорил дольше, чем нужно.

Я похолодела. Он всё видел? Или догадался?

– Мы просто... я заблудилась, он помог, – пробормотала я.

Тамерлан наконец повернул голову.

– Не важно. Факт в том, что ты ему понравилась.

В его голосе не было ревности. Только холодная констатация факта. Как будто он обнаружил у вещи неожиданное полезное свойство.

– Это... это ничего не значит, – прошептала я, чувствуя, как меня тошнит от этого разговора.

– В нашем мире, Селин, – он произнёс моё имя, но оно прозвучало как упрёк, – всё что угодно может что-то значить. Особенно внимание такого человека, как Давид Багдасаров.

Он снова замолчал, уставившись в темноту. А я сидела, обняв себя за плечи и пытаясь согреться.

Тёплое прикосновение в саду теперь казалось опасным. Мною заинтересовались серьезные люди. И этот интерес, как я с ужасом понимала, был для Тамерлана не угрозой его личному счастью, а... легкой возможностью сделать карьеру для своей Людочки.

Глава 10

Из гостиной послышалось хриплое, надрывное покашливание Людочки. Она лежала на диване, укутанная в кашемировый плед, с видом мученицы – она болела гриппом.

Я тихо двигалась по залу, смахивая пыль с рам дорогих картин. Это был мой способ быть невидимой, раствориться в интерьере и стать частью обстановки, которую не замечают.

В комнату вошел Тамерлан. Он даже не взглянул в мою сторону, его внимание всецело принадлежало больной птичке-певичке.

– Ну что, солнышко, как твоё самочувствие? – его голос прозвучал мягко, почти нежно. И моё сердце на мгновение сжалось от этой интонации. Со мной он так никогда не говорил.

Люда ответила хриплым стоном, изобразив полную беспомощность. Потом, кокетливо сморщив носик, спросила о самом важном:

– Ну что там Багдасаров? Звонил?

Тамерлан сел в кресло напротив, приняв деловой вид.

– Звонил.

В воздухе повисло напряжение. Я замерла с тряпочкой в руке, как застывшая статуэтка.

– И? – выдохнула Люда, и в её хрипе послышалась тревога.

– Сказал, что послушал запись, – голос Тамерлана бесстрастный, как у врача, сообщающего диагноз. – Но он разочарован. Голос, по его словам, посредственный. Песня – тоже ничего не выдающегося.

Люда побледнела даже под слоем тонального крема. Её больная мина сменилась настоящим, животным страхом – страхом потерять свой шанс стать звездой. Она снова закашлялась.

– Я же переживала тогда сильно, голос был не тот... – залепетала любовница. – Обещали обработку, но, видимо, не сделали. Поспешили…

– Однако, – Тамерлан сделал эффектную паузу, – Давид дал нам ещё один шанс. Последний. В течение двух дней записать другую песню. С другим материалом.

Надежда вспыхнула в глазах Люды и так же быстро погасла. Она схватилась за горло.

– Два дня? Но как?! Ты же видишь, в каком я состоянии! Я не могу даже говорить нормально, не то что петь! Это невозможно!

Она смотрела на него, ожидая, что он возьмёт всё в свои руки, решит проблему, как всегда. И он решил.

Медленно поднял голову. И его взгляд, холодный и целенаправленный, как луч лазера, нашел меня в углу комнаты. Я застыла, чувствуя, как под этим взглядом перестаю быть невидимкой.

– А тебе и не надо петь, – произнес он, не отводя от меня глаз. Его палец поднялся и указал прямо на меня. – Петь будет она.

Время остановилось. Люда резко обернулась, её болезненная слабость куда-то испарилась, сменившись чистой, неподдельной ненавистью и изумлением.

Её взгляд, острый как бритва, прошелся по мне, по моему простому платью, по рукам, сжимающим тряпку для пыли.

Я не могла пошевелиться. Во рту пересохло. В ушах зазвучал голос Тамары: «С таким голосом на сцене стоять надо... А не этой курице бесхвостой место уступать».

– Она? – проскрипела Люда, и в её голосе было столько яда, что, кажется, воздух вокруг тоже стал отравленным. – Селин? Ты шутишь, что ли, Там? Она что, умеет петь?

Тамерлан, наконец, оторвал от меня взгляд и посмотрел на любовницу. В его позе читалась непоколебимая решимость дельца, нашедшего неожиданный, но потенциально выгодный актив.

– Оказывается, умеет, – сказал он сухо. – И очень даже неплохо. У нас есть два дня. Она выучит песню и споет ее. Это наш последний шанс, чтобы заинтересовать Багдасарова. Вопросов нет?

Вопросов не было. Была только оглушительная тишина, разорванная тяжелым дыханием рассерженной Люды и бешеным стуком моего сердца.

***

Четыре дня спустя Люда, уже выздоровевшая, лежала на диване, благоухая сладкими духами. Её хрип сменился звонким смехом. Она что-то оживлённо рассказывала, а Тамерлан, откинувшись в кресле, слушал ее с удовлетворённой полуулыбкой.

Запись прошла успешно. Песня, которую я, дрожа от страха и ненависти, пропела в студии под ледяным взглядом Тамерлана, уже у Багдасарова. И, судя по всему, ответ его был положительным.

Я вошла в гостиную с подносом, на котором стоял серебряный чайник.

Начала разливать чай. Люда болтала о «раскрутке», о «клипах», о том, как «мы» это сделали. Слово «мы» резало слух. Я молча поставила чашку перед Тамерланом.

Он взял её и, не глядя на меня, сделал глоток.

– Всё прошло отлично, – констатировал он. – Багдасаров доволен. Говорит, что готов бросить все свои проекты и вплотную взяться за раскрутку «Селин».

– Потрясающе новости, – ответила Люда, жмурясь, как кошка. – Это надо отметить.

От меня не укрылось, что она постоянно спаивает Тамерлана. Видимо в подвыпившем состоянии, ей было легче добиться от него того, что ей нужно.

– Поэтому его надо уважить, как следует, – продолжил Агаларов ровным тоном, – завтра вечером ты ужинаешь с Давидом Давидовичем в ресторане, – Тамерлан остановил свой тяжелый взгляд на мне.

Люда уставилась на меня с плохо скрываемой завистью.

– Ты слышишь, Селин? Я говорю с тобой.

Ледяная волна прокатилась по моей спине.

– Ужинать? С ним? Одной? – с трудом выдавила из себя.

– Да. И постарайся ему понравиться. Он человек капризный, но влиятельный. Нужно, чтобы он проникся. Чтобы на следующую встречу... – он сделал многозначительную паузу, и его глаза стали совсем бездонными и пустыми, – ...он захотел забрать тебя в отель. До утра.

Тишина.

Она не была громкой. Она была абсолютной, вакуумной, высасывающей весь воздух из комнаты.

Он не просто хотел использовать мой голос. Он хотел подложить меня под другого мужчину!

Весь ужас этих дней, вся накопившаяся горечь, унижение и отчаяние нахлынули разом.

– Нет!

Слово вырвалось из меня с такой силой, что, кажется, задрожали хрустальные подвески люстры.

Тамерлан медленно приподнял бровь.

– Что?

– Я сказала – нет! – крикнула еще громче, и голос мой сорвался на визг. Слезы, горячие и солёные, хлынули из глаз, заливая всё. – Я не пойду! Я не буду... ты не можешь! Я твоя жена!

– Жена? – он произнёс это слово с лёгким, презрительным удивлением. – Что же за жена такая, которая ни разу не спала с мужем?

Глава 11

Я сидела в темном, начищенном до зеркального блеска автомобиле, за рулем которого сидел каменнолицый водитель-охранник Тамерлана, Арсен.

Он ни разу не взглянул на меня в зеркало заднего вида. Я для него просто груз, который нужно доставить по указанному адресу.

Внутри всё сжималось в ледяной, болезненный ком. Пальцы, сведенные судорогой, теребили край простого, темного платья – нарочно неброского, как посоветовала Тамара.

«Не красься, не душись. Пусть видят твое лицо и талант, а не куклу», – шептала она напутствие.

Отель «Астория» вздымался в небо хрустальной громадой. Меня встретил не сам Багдасаров, а его человек – поджарый, в идеальном костюме, с безразличными глазами.

– Давид Давидович ждет вас в номере. Прошу, – его голос не оставлял пространства для вопросов.

Мой рот пересох. Я хотела сказать, что предпочла бы ресторан, но слова застряли в горле. Лишь кивнула, чувствуя, как ноги становятся слабыми.

Мы молча поехали на лифте, обитом мягкой кожей. Тишина давила на барабанные перепонки.

Дверь в номер уже приоткрыта. Человек жестом указал мне войти и остался снаружи.

Номер огромный, панорамные окна открывали вид на вечерний город. В центре гостиной, в кресле, сидел Давид Давидович Багдасаров – усталый, умный мужчина с тяжелым, проницательным взглядом.

Он оценивающе окинул меня взглядом, от головы до ног, и в его глазах не было ни похоти, ни интереса. Была усталая скука дельца, которому привезли новый товар на осмотр.

– Садитесь, – сказал он, не вставая, кивнув на кресло напротив. – Ваш... супруг передал, что у нас есть что с вами обсудить.

Не знаю, что сказал ему Тамерлан, но это мой шанс. Единственный. Я сделала шаг вперед, сжимая сумочку.

– Давид Давидович, – начала я, и голос мой, к моему ужасу, дрожал. – Мне нужно с вами поговорить. Очень важный разговор. Выслушайте меня, пожалуйста, всего пять минут...

Я видела, как его внимание, скользнувшее к папке на столе, вернулось ко мне. Но не с интересом, а с нарастающим раздражением. Он вздохнул и устало потёр переносицу.

А затем произнес слова, которые заморозили кровь в моих жилах. Спокойно, без повышения голоса, с ледяной прямотой он сказал:

– Хватит ломать комедию. Я прекрасно знаю, зачем ты здесь.

Он откинулся в кресле, его взгляд стал тяжёлым, властным и окончательно бесчувственным.

– Раздевайся, Селин.