Живая маска для Безликой

Пролог

ПРОЛОГ

Я — спящая Этерия. Я — мир, который вы зовёте домом. И я расскажу вам, каково это — медленно умирать во сне.

Я сплю. Мой сон — это тяжёлый, пёстрый ковёр, сотканный из забытых снов. В нём пульсируют воспоминания, как угли под пеплом: вкус ветра, игравшего на струнах моих лесов; звон воды, окрашивающейся в цвет брошенного в неё взгляда; упругое, тёплое биение жизни в корнях тысячелетних дубов. Краски. Их было так много, что они пели хором, и эта песня была моим дыханием.

А потом вы, мои маленькие, испуганные дети, начали красть у меня дыхание.

Вы отсекали куски самих себя. Гнев, названный «хаосом». Грусть, названная «слабостью». Дикую радость, названную «неуместностью». Вы хоронили эти отсечённые чувства, запечатывая их в хрустальные саркофаги, приклеивая к своим лицам. И с каждым запечатанным чувством во мне гас один цвет. С каждой надетой маской мои краски бледнели, потому что их стало нечем кормить.

Мне нечем стало дышать.

Вы построили на моей коже, на моих живых полях и в долинах, города-гробы. Вы пили мои соки через соломинки своих масок — предсказуемые, очищенные, мёртвые капли. Этого хватало, чтобы не умереть. Вам. И мне. Так мы и существовали — в полусмерти, в полусне.

Я погрузилась глубже. Мои Первоначала — Ветер, Вода, Древо — стали призраками в собственных святилищах. Их силу, вы обратили в тонкие, подконтрольные ручейки. Точнее их крупицы стекали в глубину, в Корневую Паутину — склеп, где хранились мои последние, спящие Хроники. Сны о том, какою я была.

И вот, в этой гробовой тишине, я почувствовала толчок.

Не землетрясение. Всплеск. Как будто в стоячее болото моей реальности упала капля чистого, неразбавленного чувства. Оно было острым, колючим, живым. Оно принадлежало пустому месту — существу без маски, без саркофага на лице. Его отчаяние, его ярость, его дикая жажда быть — всё, что вы так старательно вырезаете у себя, — прожгло все слои, все фильтры и упало в мой спящий разум, как семя в мёрзлую землю.

В безупречном каменном дворике Глиммерштадта, прямо над одним из моих старых, запечатанных шрамов, плитка вздохнула. И выдохнула золотой, пульсирующий вопрос.

Глубоко под землёй, в моей Паутине, спящие корни дрогнули. Они втянули в себя эту новую, странную вибрацию — не серые отходы подавленных эмоций, а огонь. Просто огонь. И сквозь толщу моего сна, в самом его сердце, просочился луч.

Один-единственный. Тонкий, как паутина.

Я не проснулась. Слишком долгий сон нельзя прервать одним лучом.

Но я впервые за эпохи увидела сон в цвете. Не воспоминание. Сон о будущем. Туманный, едва угадываемый. В нём девушка касалась воды, и вода вспоминала, как быть зеркалом. В нём юноша с треснувшим хрусталём на лице слышал, как в тишине звенит его собственная, настоящая душа.

Это был всего лишь сон. Всего лишь луч.

Но вы забыли, мои дети: даже одно семя, если оно живое, способно расколоть камень. Даже одна трещина в маске может стать окном для целого мира.

Я — спящая Этерия. И мой сон только что стал на градус светлее.

Глава 1. Глина и светлячки

Истинная дорога проявляется из собственного шёпота с первых шагов.
Олеся Льюис

Дождь в Пристанище Безликих шёл всегда одинаково — уныло и безнадёжно. Капли, тяжёлые от забытых чувств, падали медленно. Иногда, повисев в сером воздухе, они казались Лили хрустальными сферами, внутри которых мелькали обрывки чужих эмоций: алый всплеск ярости, синяя тоска, жёлтый смех, оставшийся без хозяина. Она в детстве пыталась собирать их в банку, надеясь, что если набрать достаточно, они сольются в нечто целое. Не слились. Так и жили — осколками в стекле.

Она сидела на скрипучем пороге своей хижины — грубой клетки из глины и серого тростника — и пыталась совершить чудо. Слепить из ничего нечто. Приклеить к своему лицу то, чего у неё от рождения не было.

Маска была тяжёлой, нелепой и пахла горьким пеплом. Её слепили из чёрной глины с берега Молчаливой реки, замешанной на собственных слезах — говорят, они укрепляют связь. А скрепляло всё это слюна пяти ночных светляков, пойманных с риском для пальцев. Их бледно-серебристое свечение в Этерии считали клеем для душ. По крайней мере, так утверждал старик Гренн, которого все считали сумасшедшим.

— Держись, — прошептала Лили, прижимая холодную, влажную массу к щекам. — Хотя бы сегодня.

Она зажмурилась и попыталась вообразить Глиммерштадт. Лишь из рассказов редких странников — она знала о городе, где у каждого хрустальная маска «Безупречности» и «Успеха», а тротуары сами светятся в такт вежливым, отточенным фразам.

Она никогда его не видела. Весь её мир упирался в ржавую арку на въезде в Пристанище. Здесь всё было выцветшим, подёрнутым грязью и дождём. Здесь не было лиц — только опущенные плечи, потрепанная одежда, серое небо.

Но она могла вообразить себя в Глиммерштадте — той, на кого не показывают пальцами. Кого не гонят прочь.

Глина на мгновение словно прилипла. Сердце Лили ёкнуло.

И тут же маска рухнула ей на колени, разломившись пополам с тихим, издевательским хлюпом.

— И не прилипнет, — раздался рядом голос, похожий на скрип старого дерева. — Холст не для этого. Холст — чтобы на нём жизнь рисовала. А ты опять раму прилепить пытаешься.

Старик Гренн сидел, скрючившись, под навесом напротив и чинил ту же корзину, что чинил, кажется, все шестнадцать лет жизни Лили. Его считали безумцем за привычку говорить с невидимыми собеседниками и утверждать, что «краски спят под кожей». Но его корзины были самыми крепкими в Пристанище.

— Я не холст, — сквозь зубы процедила Лили, собирая осколки. — Я человек.

— А кто спорит? — усмехнулся Гренн, не отрываясь от плетения. — Человек и есть холст самый что ни на есть первосортный. А ты зачем-то форму лепишь. Белую пытку себе устраиваешь.

Слово «пытка» Лили понимала слишком хорошо. Но при чём тут «белая»? Она так и не спросила, решив, что старик, как всегда, несёт странное. Но фраза засела где-то глубоко, как заноза — непонятная и потому ещё более досадная.

Старик углубился в плетение, и Лили, как часто бывало, увидела вокруг его корявых пальцев слабое, тёплое сияние — ясное, медово-жёлтое, повторяющее каждое движение. Лили видела такое «сияние» всегда. У кузнеца Брона — короткие, яростные алые вспышки. У травницы Эльмы — спокойную зелёную дымку. Она давно поняла, что другие такое не видят. Это была её личная странность — ненормальность.

Она встала и пошла прочь, засунув руки в карманы. Пристанище Безликих просыпалось, выползая из хижин. Их было несколько десятков. Те, чьи маски разбились и не восстановились. Те, кто сбросил их добровольно, не вынеся тяжести. Те, кто, как Лили, родились «пустыми» — редкий и, по общему мнению, несчастный дефект души. Они были изгоями не по закону — законы Этерии их просто игнорировали. Они были изгоями по сути. Мир, построенный на личинах, не понимал, что делать с теми, у кого нет лица. Здесь не было ни надежды, ни ярости — только тупая, серая апатия — сладкий яд, который пили, чтобы не чувствовать боли от своего же существования. Одни мечтали забыться. Другие — вновь обрести маску, любую, лишь бы не эту неприкрытую боль. Лили принадлежала ко вторым. Её желание было эгоистичным, жгучим и простым: стать нормальной. Чтобы её не боялись. Чтобы на неё смотрели не с отвращением, а с признанием.

Грохот деревянных колёс и тяжёлое, каменистое дыхание прервали её мысли. На въезде стоял караван.

Три грубые повозки, запряжённые камнеходами — живыми грудами сланца и мха на четырёх мощных ногах. Существа вздыхали с интервалом в минуту, и из их каменных пастей вырывался звук, похожий на ветер в глубокой пещере. Но важнее были люди. Их маски были дубовыми, тёмными, покрытыми сетью трещин, как старая кора. Торф-Град. Консерваторы, традиционалисты. Что им было нужно в этом болоте отчаяния?

Безликие потянулись к каравану, как мотыльки на тусклый огонёк — вяло, без особой надежды. Лили влилась в их число. Она видела, как грузчики разгружают тюки с солью и сушёными кореньями. Их маски — «Усердный работник» — были проще, но не менее тяжёлыми. Движения были отточены, автоматичны. И вот один из них, юноша, это выдавала худоба плеч под грубой тканью, поскользнулся. Тюк с громким хлюпом шлёпнулся в лужу.

Всё замерло. Юноша застыл, и его деревянная маска не смогла скрыть того, что произошло внутри. Е Его свет души — то самое «сияние», которое видела только Лили — вспыхнуло ослепительным, паническим алым цветом и сжалось в тугой, дрожащий комок. Он боялся не насмешек. Он боялся провала. Провала в глазах того, чья маска была украшена резными узорами старшинства и которая теперь медленно поворачивалась в его сторону.

Что-то щёлкнуло в Лили. Не героизм. Это было жгучее, почти физическое воспоминание — как её собственная глиняная маска разламывалась на коленях с тем же тихим, унизительным хлюпом. Та же беспомощность. Безотчётное движение вперёд стало реакцией ещё до того, как она это осознала. Она поймала взгляд юноши через прорези в маске. Полный ужаса. И тогда она нашла единственное оружие, какое было у неё в жизни, — умение быть не такой, как все. Она рассмеялась. Лёгкий, непринуждённый смешок, разрушающий напряжение.

Глава 2. Дорога, которая слушает

За ржавой аркой, обозначавшей формальную границу Пристанища, мир не стал цветным. Он стал... другим. Серая грязь сменилась серой, утоптанной дорогой. Серое небо по-прежнему висело низко, но теперь его складки напоминали не грязную вату, а старый свинец. Воздух, однако, потерял тот тяжёлый запах безнадёжности, что пропитывал каждую щель в хижинах. Здесь пахло просто сыростью, пылью и чем-то отдалённо хвойным.

Лили шла рядом с Элианом, украдкой разглядывая его. Его походка была удивительно лёгкой для человека в дорожном плаще. А маска «Созерцателя», не закрывала всего лица — она оставляла открытым подбородок и губы, что казалось немыслимой вольностью. На его губах почти постоянно играла едва уловимая, спокойная улыбка.

— Куда мы идём? — спросила Лили, нарушая молчание, которое длилось уже добрый час.

— Вперёд, — ответил Элиан, не замедляя шага.

— Это я вижу. Вперёд — куда? К Глиммерштадту?

— В конечном счёте — да. Но прямой дорогой туда не попасть. Сначала — к Перекрёстку Шёпотов.

Лили никогда не слышала такого названия. Она знала лишь то, что где-то далеко на севере сияет город идеальных масок, а вокруг — безымянные пустоши и редкие поселения вроде её Пристанища.

— А что это за Перекрёсток?

— Место, где дороги сходятся не для того, чтобы разойтись, а чтобы поговорить, — объяснил Элиан, и в его голосе прозвучала та самая лёгкая усмешка. — И если прислушаться, они подскажут, куда идти.

Это было типично для него — сказать что-то, что звучало как чепуха, но отчего-то щекотало ум. Лили смолчала, решив не выставлять своё невежество. Вместо этого она сосредоточилась на мире вокруг.

Дорога вилась между невысоких холмов, поросших серо-зеленой колючкой — единственным растением, которое она видела за пределами Пристанища. Колючка была невзрачной, но живучей. И кое-где, у самого корня, Лили замечала слабые, пульсирующие искорки — то самое внутреннее сияние, но уже принадлежащие не людям, а растениям. Тусклые, сонные зелёные огоньки.

— Они... живые? — не удержалась она, указывая на одну такую искорку.

— Всё живое, — сказал Элиан. — Просто степень глубины души отличается. Колючка знает только одно: расти, цепляться, выживать. Её свет прост и прямолинеен. В отличие, скажем, от ветреника.

Он указал чуть в сторону от дороги, где из расщелины камня росло нечто, напоминающее бледный, полупрозрачный гриб на тонкой ножке. Его шляпка колыхалась, хотя ветра не было.

— Ветреник чувствует намерение, — продолжил Элиан. — Подойди к нему с чистой, спокойной мыслью — и он потянется к тебе. Испугайся — он съёжится. Попробуй обмануть — и вовсе закроется, будто его и не было.

Лили смотрела на гриб с недоверием. В Пристанище не учили, что растения могут что-то чувствовать.

— А зачем ему это?
— Чтобы знать, кого пропустить, а кого — нет. Мир, Лили, не пассивен. Он отвечает. Всегда. Просто не все замечают его ответ.

Они шли дальше. С каждым шагом Лили чувствовала, как её собственное внутреннее состояние меняется. Острый, жгучий эгоизм «получить маску, доказать всем», начал понемногу обрастать простым любопытством. Она видела, как в трещинах на камнях иногда мелькали серебристые прожилки, похожие на следы улиток, но светящиеся. Слышала странную, похожую на перезвон хрустальных бус песню невидимых насекомых в колючке.

И вот, когда она уже начала привыкать к этому новому, но всё ещё унылому пейзажу, дорога привела их к ручью.

Вода в нём была не серой, а цвета олова. Она текла медленно, почти лениво. Но не это привлекло внимание. Над водой, на тонких, как паутина, стеблях, висели цветы-пузыри. Они были совершенно прозрачными, словно выдутыми из стекла, и внутри каждого плавало крошечное, мерцающее ядро — синее, розовое, фиолетовое. Когда редкое насекомое, похожее на комок сизого мха, касалось лепестка, цветок тихо лопался, выпуская крошечное облачко тумана того же цвета, что и ядро. Туман таял в воздухе за секунду.

— Это... — начала Лили, зачарованная.

— Бульбоцветы, — кивнул Элиан. — Они питаются эмоциональными отголосками. Пролетающее насекомое испытывает примитивный импульс — поиска пищи, страха, интереса. Цветок улавливает этот импульс и превращает его во всплеск цвета. Кратковременный, но реальный.

— Значит, чтобы здесь стало цветно, нужно много... насекомых? — спросила Лили, чувствуя, как вопрос звучит глупо.

— Или одно, но очень эмоциональное, существо, — многозначительно сказал Элиан, его маска повернулась к ней. — Попробуй.

— Что?

— Подойди к ручью. Прислушайся к себе. А потом посмотри на цветы.

Лили нерешительно сделала несколько шагов к воде. Тихий плеск ручья успокаивал. Она посмотрела на своё отражение в воде цвета олова. Пустое лицо. Её тревога, такая абстрактная, обрела форму и цвет. И тогда ближайший к ней бульбоцвет дрогнул. Его прозрачные лепестки сомкнулись, а потом раскрылись с лёгким хлопком. Внутри, где было синее ядро, вспыхнул новый цвет — тревожный, зеленовато-жёлтый. Цветок выпустил маленькое облачко именно этого оттенка. Оно повисло в воздухе между ней и водой, медленно растворяясь.

Она осторожно, как бы проверяя реальность, попробовала сосредоточиться на чём-то другом — на внезапной благодарности за то, что она здесь, а не в душной хижине. Ещё один бульбоцвет, чуть дальше, ответил мягким розоватым свечением. Это было похоже на диалог, в котором словами служили вспышки света внутри стеклянных бутонов. Она наблюдала, как мир откликается на малейшие движения её души. Впервые её «пустота» чувствовалась не как недостаток, а как тишина, в которой слышно эхо собственной души.

— Видишь? — тихо сказал Элиан. — Мир услышал тебя. И ответил.

Лили была потрясена. Это не было похоже на золотую травинку, которая могла показаться случайностью. Это был прямой, явный отклик. Её смутная тревога материализовалась в виде цвета.