Живи за двоих. Рассказ на 23 февраля

Пролог

Я долго размышлял, рассказывать эту историю или нет. У меня на работе был интересный мужик. Допустим, звали его Федей. Балагур, карьерист, сердцеед. Но чем ближе двадцать третье февраля, тем он становился мрачнее. Всегда мне было интересно — почему? Что с Федей каждый год происходит? Он отшучивался и ничего не отвечал. Итак, 2007-й год. Тот самый, который до сих пор кто-то просит вернуть в интернете.

Сели после работы (хотя кого я обманываю: вместо работы). Накрыли стол, поставили… Детское шампанское. Ну и стали отмечать. А как же! Никто не служил. Никто даже не знал, с какой стороны за автомат браться, но все считали своим долгом праздник отметить. Федя — мрачнее тучи. Я налил ему того самого шампанского.

Первую рюмку, потом — вторую. И тогда он рассказал мне историю — не могу назвать её ни странной, ни любопытной, ни забавной. История как история. Вдруг он её выдумал? В общем, прочитайте и сами скажите, правда это или ложь. Дальше — со слов Феди.

Волонтёр

В начале нулевых годов все вдруг резко вспомнили про ветеранов. Не знаю, с чем это было связано, но именно с тех пор их тщательно пересчитывали, а 9 мая и 23 февраля — навещали. Я был молод, но уже не мальчик. На работе ко Дню защитника Отечества мне выдали фотоаппарат, три набора подарков и велели ехать в Дом инвалидов. Там ухаживали за тремя ветеранами, которые доживали свой век в одиночестве…

У меня тогда была «Ауди», сотка: огонь, а не машина. Хорошая резина, зимняя — я добрался в город Эникейск минут за тридцать. Побеседовал с директором Дома инвалидов, пожал руки двум ветеранам. Сделали общее фото, потом — ещё одно, и ещё одно, и ещё… Мужики, Николай и Прохор, оказались ещё крепкими стариками, хоть каждому и было далеко за семьдесят.

Так сразу и не скажешь, что они инвалиды, и уж тем более — что некогда с фашистом воевали. Обычные пенсионеры, которым моё внимание было приятно. Я им показал снимки: такого чуда деды не ожидали. Долго щурились в экранчик «мыльницы», разглядывая себя.

— А фото потом пришлёшь?! — с прищуром спросил Прохор. — Очень я фото люблю.

— А на что оно тебе! — хлопнул его по плечу Николай. — На памятник снимок всё одно имеешь.

— Вот, я тебе! — возмутился Прохор, и они тут же про меня забыли, начав беззлобно ругаться.

Чай был вкусным, в красном уголке было тепло. Фотографии получились замечательными: мне дали модный аппарат, который сохранял снимки уже не на плёнку, а на карту памяти. Можно было даже какие-то режимы настраивать. Но пора и честь знать! И вот я уже собрался уезжать…

— Подождите-ка! — воскликнул директор. — А третий ветеран?

— Действительно, — покраснел я. — Подарков — три, а ветеранов — два. Непорядок.

— Вот-вот, — кивнул директор, но улыбка с его лица стёрлась. — Вас Зиночка проводит. К нашему третьему герою.

В этот момент нужно было насторожиться. Деды вместо того, чтобы пожать руку на прощание, почему-то меня перекрестили. Зиночка оказалась миловидной медсестрой, невысокой брюнеткой. Покуда мы шли куда-то далеко, по светлым коридорам, я пытался произвести на неё впечатление своей техникой и ключами от «Ауди». Зиночка почему-то не заинтересовалась.

— Вот он, — сказала она, показывая на дверь палаты. — Один у нас живёт. Отшельник.

И тут, конечно, стоило насторожиться… В палате было накурено, а я как раз бросил год назад. От запаха табака глаза стали слезиться. В обшарпанном кресле сидел старый дед. В отличие от бодрых ветеранов, Прохора и Николая, этот выглядел настоящей развалиной. Кожа выцветшая, словно старая ткань, с какими-то наростами, вся изрезана морщинами. Волосы — седые, зачёсанные набок. Борода и усы, словно специально для понимания: перед тобой — дед. Подарочный пакет так и остался висеть у меня на руке — вручить его почему-то не решался.

— Ты зачем ко мне каждый год приходишь? — заорал фронтовик. — Ты зачем меня мучаешь?!

— Да я тут… Первый раз тут, — пролепетал я.

— Садись, лейтенант, — буркнул дед. — Я тебе все расскажу, понял? И больше сюда не суйся. Никогда!

Я покосился на миловидную медсестру: та кивнула и ободряюще улыбнулась. Неужели мне нужно сыграть роль лейтенанта? Ну, я же волонтёр… Но только я присел, только фронтовик крепко сжал мой локоть — почти выбежала из палаты. Вот тебе и клятва Гиппократа!

Фронтовик

Когда ещё жива была моя бабушка, она мне говорила, что многие ветераны — «ряженые». Есть, мол, настоящие фронтовики, а есть — «тыловые». Так она называла всех, кто находился вдали от боевых действий. Конечно, бабушка была не совсем права. И на фронте, и в тыле — все работали на победу. Чей вклад важнее? Но с бабушкой я никогда не спорил: она всю войну прошла медсестрой, подорвала здоровье и умерла чуть за шестьдесят. Но если бы она увидела этого старика, точно бы сказала — фронтовик. Самый, что ни на есть.

— Эх, лейтенант, — пробурчал дед. — Зачем ты Евдокима беспокоишь? Не виноват я. Не виноват.

— Я не лейтенант, — ответил ему. — Я…

— Ну конечно! — произнёс Евдоким и закашлялся. — Тебе ж капитана дали. Посмертно. Извини, старый я стал, память подводит.

— А что произошло? — спросил я.

Мне было как-то неловко объяснять, что меня он тоже с кем-то путает. Очевидно — с человеком, умершим много лет назад.

— Что, забыл? — ухмыльнулся дед. — Как мы на эвакуационном поезде через Бобруйск шли? Меня легко ранило… Подумаешь — всё тело осколками посекло. До сих пор идут.

— А я что там делал?

— Ты — лечил, — сказал он. — Организовывал. Взрыв раздался — бабах. Поезд встал. Рельсы разворотило. Ты велел мне, как самому легкораненому, в лес бежать. Палки нести. Хотел дальше по снегу тащить тяжёлых. До города-то пять километров оставалось.

— И что? — спросил я.

— И что… — вздохнул дед. — Только я отошёл на сотню метров — опять налетели. Бах-бабах. Я в снег залёг, лежу, сверху на меня земля сыплется. Встаю — и ничего. Ни тебя. Ни вагона. Ни состава. Все полегли, один я выжил.