Живой залог

Глава 1. Пятница, несчастливое число

В кардиологическом отделении 15-й градской пахло так, как должно пахнуть в храме: антисептиком, чистым бельём и тихим страхом. Для Марии Вольской этот запах был роднее любого парфюма. Он означал порядок, где всё подчинялось логике диагнозов, протоколов и чётких действий. Здесь не было места хаосу, который царил за стенами больницы — в том самом августе девяносто восьмого, когда страна споткнулась на ровном месте, а с ней споткнулись и жизни вроде жизни её отца.

Маша не смотрела в окно, где сентябрьский дождь заливал московские крыши серой акварелью. Всё её внимание было отдано кардиограмме в руках — зубцы, интервалы, молчаливый язык миокарда, который она училась читать.

— Вольская, к главному!

Голос старшей медсестры Валентины Петровны, обычно басовитый и спокойный, сегодня был натянут, как струна. Маша подняла глаза.

— Сейчас, у пациента…

— Брось, — Валентина Петровна подошла ближе, понизив голос. Её лицо, обычно невозмутимое, как маска сфинкса, выражало неловкость. — Иди. Тебя ждут. Не наши.

Холодная игла тревоги вошла куда-то под рёбра. «Не наши» в лексиконе отделения означало либо милицию, либо… тех, кто был страшнее милиции. В последние месяцы, после того как отца впервые увели на допрос, Маша научилась различать эти оттенки.

В кабинете заведующего, помимо самого Сергея Анатольевича, сидели двое. Двое в костюмах, которые даже её искушённый взгляд оценил как чересчур дорогие для государственной больницы. Ткань не мялась, а лежала безупречными плоскостями, как доспехи. Мужчины около сорока лет. Их лица ничего не выражали. В этом и была их профессия — быть фоном, человеческим нейтралитетом.

— Мария Борисовна, — начал заведующий, не глядя на неё. Он вертел в руках ручку. — Эти гости… к вам.

Один из «гостей», тот, что пошире в плечах, кивнул едва заметно.

— Мария Борисовна. С вашим отцом, Борис Ильичом, произошла неприятность.

«Неприятность». Слово такое маленькое, бытовое. Уронил чашку — неприятность. Опоздал на лекцию — неприятность. А когда к отцу приходят на рассвете и увозят в Лефортово — это тоже «неприятность» на языке этих людей.

— Он арестован? — спросила она прямо. Её собственный голос прозвучал удивительно спокойно.

— Нет, — ответил второй, более худощавый. У него был тихий, без тембра голос, будто он экономил звук. — Пока нет. Он находится под домашним арестом. Но ситуация… критическая. Долги. Очень большие долги. Уголовная статья висит, как гильотина.

Маша кивнула. Она знала. Отец за последний месяц превратился из уверенного в себя человека в тень, которая боится звонка в дверь. Его империя — заводы, банки, экспортные контракты — рассыпалась за неделю после семнадцатого августа, будто её и не было. Но она-то помнила. Помнила, как свет люстры из богемского хрусталя в особняке в Жуковке дробился на стенах в золотых зайчиках. Помнила запах нагретого на солнце тикового настила яхты на Рублёвке и солёные брызги с Москвы-реки, которые щипали кожу. Помнила свой семнадцатый день рождения в Париже, где пахло жареными каштанами и дорогими духами, а Эйфелева башня в ночи сверкала, как её собственная огромная свечка. Помнила и то, как отец учил её, держа в руках бокал с «Шато Марго»: «Деньги приходят и уходят, Машенька. Важно только, чтобы рядом были свои люди». Где теперь были эти люди?

— Есть один вариант, — сказал широкоплечий. — Один человек. Он скупил основные долги вашего отца. Только он может остановить процедуру банкротства и не дать делу уйти в прокуратуру.

Маша почувствовала, как ладони стали влажными. Надежда — опасная, ядовитая вещь.

— Кто?

Мужчины переглянулись.

— Артур Георгиевич Гараев.

Имя прозвучало для Маши как отголосок из детства. Что-то смутное, связанное с отцом, с его кабинетом, запахом сигарет и кожи. Большая тёмная фигура на пороге. Мужчина, который не улыбался.

— Он… партнёр отца?

— Был, — поправил худощавый. — В начале девяностых. Ваш отец… ценил его. Артур Георгиевич решал проблемы. Те проблемы, которые не решаются по закону.

— Силовик, — прошептала Маша сама себе. Теперь она вспомнила. Отрывочные фразы отца за ужином: «Гараев разобрался с теми бандитам», «Гараев провёл переговоры», «Благодаря Гараеву мы удержали завод». Потом, позже, другие фразы, сказанные с натяжкой: «С Гараевым надо быть осторожнее», «У него свои игры». А потом он и вовсе исчез из их жизни.

— Они разругались, — констатировала она вслух.

— Их пути разошлись, — дипломатично сказал широкоплечий. — Но сейчас Артур Георгиевич — единственная лазейка. Он согласен встретиться. Чтобы обсудить… условия.

— Какие условия? — спросила Маша, но тут же поняла. Она увидела это в их глазах. Не в глазах этих двух статуй, а в глазах заведующего Сергея Анатольевича. В них был стыд. Он смотрел в стол. «Условия касаются тебя», — говорил его потупленный взгляд.

— Он хочет встретиться с вами, Мария Борисовна, — тихо сказал худощавый. — Лично. Сегодня. Сейчас.

Ледяная волна накатила от макушки до пят. Она была не дочерью, не человеком. Она была активом. Последним активом разорённого олигарха Вольского.

— Почему я? — её голос дал трещину. — У отца есть юристы, поверенные…

Глава 2. Залог

Его кабинет был похож на командный пункт. Никаких книг в резных переплётах, никаких картин в золочёных рамах. Один огромный стол из чёрного дерева, заваленный папками. На стене — карта мира и несколько мониторов, сейчас тёмных. Окно во всю стену открывало вид на залитый дождём внутренний двор-сад, но Гараев сидел к нему спиной. Он указывал на кожаный диван у стены.

— Садись.

Маша осталась стоять посреди комнаты, сумка всё ещё в руках. Она была хороша в больнице, где правила были прописаны. Здесь правил не было. Вернее, были, но диктовал их он. Теперь, при ярком свете, она могла его разглядеть.

Артур Гараев был красив. Не мужской красотой киноактёра, а первозданной, почти дикой гармонией сил природы. Ему было тридцать пять, и время не смягчило, а высекло его черты — высокие скулы, твёрдый подбородок, прямой нос. На лице лежала лёгкая, идеально подстриженная щетина цвета тёмного пепла. Но главное — глаза. Не просто тёмные. Это были глаза цвета старого льда над бездной — серые, почти прозрачные, с жутковатой способностью казаться абсолютно пустыми. В них не было ни злобы, ни радости, лишь холодная, безразличная концентрация. Его фигура под серой водолазкой была мощной, но не перекачанной — гармоничное сочетание широких плеч, узкой талии и той скрытой силы, что чувствуется в движении хищника, а не в статике культуриста. Его волосы, коротко стриженные, казались чёрными, но при свете лампы в них угадывались ранние проседи.

— Я предпочитаю стоять, — сказала Маша, заставляя свой голос звучать твёрже, чем она чувствовала. — Вы хотели обсудить условия. Обсуждайте.

Гараев откинулся в кресле, скрестив руки на груди. Казалось, его развлекала её попытка сохранить достоинство.

— Твой отец должен мне сумму с девятью нулями. В долларах. — Его голос, когда он заговорил, был подобен низкому, бархатному гулу органа в пустом соборе. Он не звучал, а вибрировал в воздухе, обволакивая, завораживая, как взгляд удава перед броском. — Я скупил все его долги. Теперь он должен только мне. Это даёт мне право голоса. И право потребовать обеспечения.

— Каких гарантий? — Маша почувствовала, как подкашиваются ноги, но не двинулась с места. — Вы уже забрали фабрики, акции, недвижимость. Всё, что можно потрогать. Нашу квартиру на Остоженке, дом в Жуковке… Что вам ещё нужно?

— Не всё, что имеет ценность, можно потрогать, — произнёс он, и его голос стал ещё тише, ещё опаснее. — У него остаётся свобода. Пока — условная, под домашним арестом. И у него остаётся надежда. Надежда — это топливо для глупых поступков. Он может попытаться найти других «спасителей», побежать к нашим общим… партнёрам, начать торги. Мне это неинтересно. Мне нужно, чтобы он сидел тихо и ждал. Ждал, пока я решу его судьбу.

— Вы хотите, чтобы я стала заложницей, — констатировала Маша, и слова повисли в воздухе тяжёлым, неприкрытым фактом.

— Я хочу надёжного рычага управления. Ты — идеальный рычаг. Пока ты здесь, он не пошевелится. Это не эмоции, Мария. Это механика.

Он говорил так, будто разбирал сложный механизм. В его тоне не было личной неприязни. Это пугало больше всего.

— А моя жизнь? Моя интернатура? — спросила она, уже зная, что ответ её не спасёт, но нуждаясь услышать чудовищность вслух.

— Твоя жизнь сейчас — это актив, который должен работать на покрытие долгов, — безжалостно отрезал он. — А «интернатура» — это хобби девочки из богатой семьи. Теперь семья небогата. Хобби заканчивается. Твоя новая работа — быть гарантией.

Маша покачала головой, пытаясь встряхнуть оцепенение. Что-то здесь не сходилось. Логика билась в тупик.

— Постойте… Выгода. Какая ваша выгода? — Она сделала шаг вперёд к столу, упираясь ладонями в холодное дерево. — Вы закрываете долги моего отца. Миллионы. Миллионы долларов! Чтобы взамен получить… что? Меня? Сиделку в золотой клетке, которую ещё и кормить нужно? Это же абсурд с финансовой точки зрения! Любой нормальный человек на вашем месте давно бы уже бросил его в тюрьму и списал долги в убыток. Зачем вам это? Какая сделка?

На долю секунды в его ледяных глазах что-то мелькнуло.

Не гнев, а нечто вроде удивлённого одобрения, будто щенок не заскулил, а оскалился. Но мгновенно погасло, уступив место прежней пустоте.

— Ты задаёшь умные вопросы, — произнёс он своим гипнотическим басом. — Для своего возраста. Выгода бывает разной. Иногда — прямая финансовая. Иногда — стратегическая. Иногда… — он сделал паузу, будто подбирая слово, — …удовольствие от процесса. От того, что ты держишь на крючке не просто должника, а человека, который когда-то считал себя умнее тебя. От ощущения полного контроля. Это тоже валюта. Дорогая.

Он поднялся, и его тень накрыла пол комнаты, дотянувшись до неё. Он был высок.

— Для внешнего мира, для твоих знакомых и коллег, Мария Вольская выиграла престижную годовую стажировку в клинике Университета Цюриха. Все документы будут безупречны. Ты даже получишь официальное письмо о зачислении на свою старую почту. Твои одногруппники будут тебе завидовать. Твой заведующий — гордиться. Открытки из Швейцарии с твоими подписями будут приходить твоей лучшей подруге. Ни у кого не возникнет ни тени сомнения. Ты просто талантливая дочь олигарха, которая уехала в ещё более красивую золотую клетку.

Машу охватил парализующий ужас, холоднее того, что она чувствовала в машине. Это был не импульс. Это был гениальный, чудовищно детальный план. Он вычёркивал её из реальности не только физически, но и из памяти всех, кто её знал. Он создавал ей новую, блестящую биографию, под которой не было ничего, кроме этих четырёх стен.