Жизнь по обмену

Глава 1

Дима Гришин, г. Каменск-Уральск

— А ну стой, дебила кусок! — грозно несётся в спину, я несусь со всех ног, поднимая в воздух клубы пыли. Топот за спиной звучит намного громче моих истеричных шагов, ноги практически выписывают огненное колесо, набирая огромную скорость.

— Стой, сука, бежать всё равно некуда!

Как это некуда? Главное добраться до тачки и завестись с первого раза, а там — хоть вправо, хоть влево, хоть на таран.

Пока лечу за угол, где бросил свой Кадиллак, кровь шпарит в ушах, как кипящий чайник, дыхание совсем сбивается. Никогда не думал, что умею бегать так. Похоже, выбрал не ту профессию, кто бы знал, что я могу составить конкуренцию Усэйн Болту. Возможно, он тоже кому-то крупно задолжал.

За спиной многоголосые хрипящие выдохи, звучащие в такт моим. И очень угрожающий, отборный мат. Вхожу в поворот, не снижая скорости, вытягиваю вперед руку с брелком сигнализации, остервенело вдавливая западающую кнопку, как будто я очкастый волшебник, сражающийся с чуваком без носа. Тонкий писк, распахнутая дверь с глубокой диагональной царапиной — и я падаю на сиденье, махом защелкивая все фиксаторы. Ключ — в замок, по стеклам барабанят со всех сторон. Давай же, старое дерьмо, заводись! Прости Компот, но ты очень подводишь!

Многие придумывают в качестве названий для своих железных коней что-то более брутальное, если в машине чувствуется сила и характер, или милое, если она у них любимая девочка. А у меня — Компот, не смотря на довольно женское и романтичное название «девятка», винного цвета, в ней намешано пару неродных кусков похожего, но всё же отличающегося оттенка: бампер, крыло и левая задняя дверь, плюс пятна проступающей ржавчины, но это точно не леди, потому что это не машина, а пидор.

Проворачиваю ключ ещё раз. Ну какая же ты сука! Стартер хрипит, как астматик, я ругаюсь сквозь зубы, вдавливаю сцепление, и снова ключ. Не обращаю внимание на истерику вокруг меня и не смотрю в окна, но бьющие по крыше кулаки безумно раздражают. Давайте, проломите мне люк! С неработающей печкой зимой будет просто песня!

— Выходи, — орёт нервный голос.

Да, да, сейчас! С минуты на минуту, только поставлю какой-нибудь эпичный трек, под которым меня размотают.

— Я только пописать съезжу, и сразу назад, — кричу, не прерываясь.

Пробую ещё раз, но не успеваю даже расстроиться, приходится инстинктивно пригибаться, опускать голову и прикрывать лицо рукой. В лобовое стекло прилетает кирпич. Стекла сыпятся в плечи и макушку. Тут же — второй удар, я пережидаю секунду летящих осколков и поднимаю голову — проём зияет пустотой. Меня хватают за толстовку, рвут вперед. Я упираюсь, цепляюсь за руль, но он, как и всё вокруг, усеян мелкой и острой стеклянной крошкой и мне приходится разжимать руки. Со мной никто не церемонится, я сразу получаю пару-тройку ударов по корпусу, и пару-тройку по ногам, лицо снова прячу, прикрывая его согнутыми локтями. Но в целом, можно считать, что меня не бьют, а гладят. Естественно, удары вполне реальные, но не разрушительные, максимум я уйду с отбитыми почками, но точно на своих ногах. Сейчас меня не выгодно ни убивать, ни укладывать в больницу, иначе мой долг они вытрясут еще не скоро. Чувствую себя ковром, из которого выбивают пыль после долгой зимы. Правда, нашлась какая-то падла, которая зарядила мне прямо в пах. Прости, Наташка, сегодня я не зайду в гости. Несколько ударов в ребра и пинок ногой в живот заставляют меня задуматься о моих выводах, касательно этой ситуации, но в конце концов, меня жестко пихают в сторону, обозначая, что на сегодня выволочка закончена.

— Слушай сюда, Димон, — Виталик угрожающе сокращает между нами дистанцию, — Это было последнее предупреждение. Не вернёшь бабки — обижайся только на себя. Нашел пацанов за тобой бегать. У тебя три дня. Не успеешь — продаю твой долг Хромому, будем с удовольствием наблюдать за тем, как с каждым днём твой долг увеличивается, а количество пальцев сокращается.

— Да пошёл ты, я тебе ничего не должен! Это подстава! — выкрикиваю обречённо, — Я ничего не брал!

— Это не мои проблемы! — рычит Виталик, ещё четверо скалятся, — До того, как ты к нам пришёл, ничего не пропадало и оставалось лежать на своих местах. После тебя — семьсот штук убытков. Меня не интересует, взял сам или проебался, оборудования — нет!

— Да мало ли кто мог залезть на базу! — спорю я.

— Но замок был открыт, а не вскрыт! — злобно бросает Виталик, — Последним уходил ты, с тебя и спрос! Ты думаешь я с тобой шутки шучу, Димон? Я заколебался за тобой бегать! Не собираешься отдавать по-хорошему, будешь отдавать по плохому!

— Понял, принял, осознал, — киваю иронично, — Пойду оформлять кредит. На созвоне!

Отряхиваю толстовку и джинсы, обхожу грозную толпу и собираюсь влезть в свою пострадавшую тачку, чтобы добраться до дома с реальным ветерком, но в спину снова несется грозное шипение.

— Трахому свою здесь оставь! В качестве компенсации за потраченные нервы. Из долга мы её вычитать не будем.

Я оборачиваюсь через плечо, морщусь.

— Ты чё, угораешь? — пыхчу обиженно, — Она же ничего не стоит, от неё вреда намного больше, чем пользы. За сколько ты её продашь?

— Тебя это вообще не должно интересовать, Димон. Ты похоже не осознаешь, что ты встрял по-крупному. Если хочешь, могу тебе сломать пару ребер, чтобы до тебя дошло, что играть с тобой никто не собирается! — встревает Грибов.

— Давай лучше завтра, — я ехидно качаю головой, не сводя с него глаз и пячусь боком в проход гаражного кооператива, — Через пол часа классный футбич, не хочу пропустить!

Резво даю галопа в сторону, срываясь в одну из узких, заросших травой тропинок, лечу в родные пенаты, внимательно прислушиваясь к звукам позади меня. Не побежали, черти. Моему возмущению нет предела. Это ужасно жесткая подстава, конечно, ничего я у них не брал, и прекрасно помню, что закрыл замок, но доказать ничего не могу и теперь официально поставлен на счетчик. Я успел проработать с ними пару недель, а потом внезапно пропало оборудование шиномонтажки, а ключа всего два, один у Виталика, второй у того, кто уходит последним. Если бы я чувствовал за собой косяк, я бы крутился, но отдавать деньги за то, что из меня собираются сделать идиота, я не собираюсь.

Глава 2

Мирон Архипов, г. Сургут

— Мирон… Проснись, Мирон… — из сна вырывает мягкий, ласковый шепот на ухо, горячее дыхание бьётся в кожу, руки покрываются мурашками, я закапываюсь в одеяло глубже.

— М? — мычу, не открывая глаз.

— Дай денег не такси, — шепчет… а кто шепчет? Прищурившись, открываю левый глаз… Аня.

— В кошельке, в джинсах, — зеваю я, переворачиваюсь на другой бок.

За спиной звучит тихий шорох, а потом шелест купюр, я не слушаю сколько она себе отсчитывает, Аня хорошая девчонка, думаю, не будет наглеть. Устраиваюсь на подушке удобнее, собираюсь снова отрубиться и благодарю бога за то, что мне не приходится вставать в такую рань и можно спать до самого обеда. Кожа снова покрывается мурашками — Анька на прощанье чмокнула меня между лопаток.

— Я пошла, — снова шепчет.

— Я позвоню, — сонно бубню в подушку.

Вырубаюсь мгновенно. Вчера слишком хорошо погудел. Не так, как позавчера, но тоже очень недурно. Если бы меня не умыкнула хитрая Анька, снова бы тусовался до самого утра. А когда ещё, если не сейчас? Мой старший брат всю молодость похерил на учёбу, ботанил и зубрил, потом пошёл на работу, женился. И что имеем? Двое детей в тридцать два года, две залысины и совершенно скучная, взрослая, серьезная жизнь. Мы с Мишаней совсем не близки, слишком большая разница в возрасте, плюс он живёт в Иркутске, как мама, а я в Сургуте, с отцом. Мы были одной семьей до моих двенадцати, потом родители развелись и остались в жутких контрах, хотя делить было нечего, бабок — куча, что у одного, что у другого, у обоих очень хорошие должности в нефтяных компаниях. У отца — в «Газпроме», у матери — в его электроэнергетической «дочке». Но разругались так, что без особой надобности до сих пор не общаются. Я остался с мамой. Примерно в мои пятнадцать, она резко перестала справляться с моим воспитанием, так как всё своё время проводила на работе, а я гулял, у Мишани к тому моменту родился первенец и помогать со мной или вразумить меня он не мог. До шестнадцати лет меня пугали, что если буду продолжать в том же духе, отдадут на перевоспитание отцу. В итоге, мать хватило ещё на год, и в семнадцать я переехал в Сургут. Жизнь не сильно изменилась, разве что теперь на меня чуть больше орут. Живу я всё равно один, у отца вторая семья и серьезная профессия, контролировать меня он тоже не может. Самое обидное, что он постоянно пытается пристроить меня на учёбу, причем на очную, чтобы максимально меня загрузить ненужной информацией. А я не понимаю — зачем? Диплом можно купить, а на работу меня всё равно устроят в одну из фирм родителей. Но нет. Каждый год, отец пристраивает меня в новый универ, в который я разумеется не хожу, хотя каждый раз обещаю, и меня благополучно отчисляют после новогодних праздников за не посещаемость. Сейчас бы учился уже на третьем курсе, но официально я снова первокурсник, прогуливающийся свою вводную сессию. Вот что там делать? Друзья у меня и так есть, красивых тёлочек тоже полно, не вижу смысла тратить своё драгоценное время на такую чушь.

В следующий раз, из сна меня вырывает не ласковый шепот, а добрый и крепкий подзатыльник. Подпрыгиваю, морщусь, понимаю, что крупно облажался, ведь обычно я просто не беру трубку и не открываю дверь, но Анька похоже забыла её закрыть.

— Доброе утро, соня! — кричит отец. Опять какой-то злой, красный и весь трясётся, — Почему ты опять не в институте?

— Заболел, — хриплю я.

Он оборачивается, разглядывая мою усранную комнату в квартире-студии: одежда валяется на полу и кресле, в раковине куча грязной посуды, на столе — остатки еды из доставки, приконченная бутылка шампанского и два фужера, а в качестве вишенки на торте — Анькин лифчик, свисающий со спинки стула. Вот хитрюга, вряд ли она его забыла, знает, как снова меня заманить!

Я поджимаю губы и встречаюсь с суровым взглядом отца. Упс.

— Сколько это будет продолжаться, Мирон? — оголтело рычит отец.

— Три-четыре дня, до облегчения симптомов, — по-дурацки лыблюсь.

— Смешно тебе? — мне прилетает ещё один подзатыльник, намного крепче предыдущего, голова с похмелья тут же отзывается звоном, — Когда ты уже вырастешь? На уме одни пьянки, гулянки и бабы! Ты думаешь, я не найду на тебя управу? Не смогу остановить твой бесконечный загул?

Ой, только не надо шантажировать меня тем, что он отключит доступ к моим карточкам. Плавали, знаем. У меня два параллельных транша, мать регулярно отправляет мне бабки на карманные расходы, испытывая чувство вины за то, что сплавила меня отцу. А так как они не разговаривают, не могут знать итоговые суммы, которые я получаю и трачу.

— Ты обещал мне, что в этот раз точно будешь учиться! Ты клялся, что возьмешься за голову! Что из тебя вырастет?

Да уже выросло, надо было думать немного раньше. Он очень забавно на меня орёт, извергая ярость, как главный самец в стае, но давно достаёт мне только до плеча, да и весит значительно меньше, поэтому смотрится это ужасно комично.

— Я знал, что так будет, знал! — батя не унимается, я лениво зеваю, — Поздравляю тебя! Ты допрыгался! Отныне, ты будешь учиться в закрытом учреждении, откуда нельзя выйти!

— Ахахаха! — вырывается случайно, — А я не староват для кадетского корпуса?

— Не староват! — злобно цедит отец, — Пакуй вещички, здесь ты больше жить не будешь, я выставляю квартиру на продажу. Ты меня совершенно задолбал! Я разговаривал с Татьяной, она тоже прекращает твоё субсидирование. Не можешь жить по-хорошему — иди куда хочешь! От тебя требовалось только учиться, но ты не можешь сделать и этого! Поэтому, либо ты едешь туда, где точно будешь заниматься, либо проваливай и начинай самостоятельную жизнь!

— Да хорош! Какой из меня военный? — вставляю свои ироничные пять копеек в этот угрюмый, волевой спич.

— Причем тут военный? — недовольно морщится отец, — Это частное, учебное заведение, с проживанием на территории. Из квартиры ты съезжаешь сегодня же, а дальше смотри сам — едешь браться за ум или катишься на все четыре стороны, набивать свои шишки.