Жизнь ради жизни

Глава 1. Последний полет

Небо было цвета безупречной стали, холодное и ясное. На высоте двенадцати тысяч метров земля превратилась в пеструю карту, расчерченную тонкими нитями дорог и рек. Для майора Игоря Соколова это небо было родным домом. Более комфортным, понятным и предсказуемым, чем суетливый мир внизу.

Его пальцы в тонких перчатках лежали на ручке управления самолетом (РУС), но не сжимали ее. Они лишь ощущали легкую, почти неосязаемую вибрацию живого организма, которым был Су-35С. Истребитель поколения «4++», смертоносный и послушный, как продолжение его собственной нервной системы.

«Сорок седьмой, я «Заря». Как слышите?» – раздался в шлемофоне спокойный голос руководителя полетов.

«»Заря», я «Сорок седьмой». Слышу отлично, – ответил Соколов , не отрывая взгляда от панорамы. – Задание выполнил, возвращаюсь на точку».

«Принял, «Сорок седьмой». Погода по маршруту чистая. Разрешаю свободное маневрирование в зоне».

«Понял вас», – уголки губ Соколова дрогнули в едва заметной улыбке.

«Свободное маневрирование». Для летчика это звучало слаще любой музыки. Это был тот короткий миг, когда ты остаешься один на один с небом и машиной. Когда можно на несколько минут забыть про учебные цели, нормативы и директивы.

Он плавно потянул РУС на себя, и многотонная машина, послушная, как перышко, устремилась ввысь. Перегрузка мягко, но настойчиво вжала его в кресло. На индикаторе лобового стекла (ИЛС) зеленые цифры высоты побежали вверх: тринадцать, четырнадцать, пятнадцать тысяч. Стратосфера. Здесь небо темнело, приобретая густой фиолетовый оттенок, а вверху уже проступали немигающие звезды.

Игорь любил это. Он всегда представлял, каково было здесь первым, тем, из сороковых. На их фанерных «яках» и «мессерах», без гермокабины, в ледяном кислородном голодании, когда кровь закипает в жилах , как дед в небе над Москвой.

Когда вся авионика – это компас, высотомер да указатель скорости. А еще – собственное чувство самолета, то, что на фронте называли «жопомер».
Он перечитал все мемуары Покрышкина, Кожедуба, Голубева. Знал наизусть тактико-технические характеристики всех основных машин той войны. Иногда, засыпая, он представлял себя в тесной кабине «ишака», чувствуя запах бензина и горячего масла, ведя в атаку неуклюжие, но смертоносные машины. Современному пилоту в том небе было бы тесно, как орлу в курятнике.

Легким движением кисти он перевел истребитель в бочку, наблюдая, как земля и небо меняются местами в калейдоскопе. Горизонт вращался вокруг фонаря кабины. Красота.

И тут он это увидел.

Прямо по курсу, там, где только что была пустота, начало клубиться облако. Странное, неестественное. Не белое и не серое, а грязно-лилового цвета, с рваными, будто обугленными краями. Оно росло на глазах, пульсируя изнутри тусклыми зеленоватыми вспышками, словно гигантская больная медуза.

«»Заря», я «Сорок седьмой», – голос Соколова оставался спокойным, но в нем появились стальные нотки. – Наблюдаю неидентифицированное атмосферное явление. Координаты…»

Радар молчал. Метеорологический зонд не показывал ничего, кроме ясного неба на сотни километров вокруг.

«»Сорок седьмой», у нас чисто. Повторите, что наблюдаете?»

«Грозовой фронт аномального вида. Возник из ниоткуда. Размеры… увеличиваются», – доложил Игорь

Но облако двигалось ему навстречу с немыслимой скоростью. Оно не плыло – оно неслось, поглощая пространство. Уйти не успеть.

«Ухожу на форсаже!» – крикнул он в ларингофон.

Двигатели взревели, выплюнув из сопел двухсотметровые факелы синего пламени. Истребитель рванулся вперед, но было поздно. Лиловая мгла накрыла его.

Мир исчез.

Кабину затрясло так, что зубы выбивали дробь. Приборы на многофункциональных дисплеях заплясали, по экранам пошли помехи. Скрежет и вой проникали даже сквозь герметичный шлем. За фонарем не было ничего, кроме вязкого, светящегося фиолетового тумана.

«Система управления… отказ!» – прохрипел Соколов, борясь с РУС, который стал тяжелым и неподатливым, будто его залили свинцом.

«Отказ гидравлики!»

«Отказ навигации!»

«Пожар левого двигателя!»

Женский голос бортового информатора бесстрастно перечислял смертный приговор ему и его машине. На аварийной панели вспыхнула гирлянда красных лампочек. Самолет терял управление, сваливаясь в штопор. Перегрузка навалилась, выдавливая воздух из легких. В глазах потемнело.

Последнее, что он увидел – как ослепительно-белый свет залил кабину, проникая сквозь закрытые веки. Он почувствовал чудовищный удар, будто самолет врезался в невидимую стену, и в то же мгновение его тело пронзила нестерпимая боль, словно каждая клетка разрывалась изнутри.

А потом наступила тишина. И темнота.