Жнец

Встреча первая: тень и вороны

Весь день дул ледяной ветер завывая в щелях, будто хотел выстужить весь дом. Лишь под ночь его порывы утихомирились, но холод остался – тяжелый, проникающий под самую кожу. Обманчиво ранняя весна, растопившая снег на территории всего Лондона, была предательски скоротечна. Морозы с ветрами вернулись к концу марта, словно сама зима, перед окончательным уходом, решила щедро одарить своими стужами.

В небольшой, но душной комнате на втором этаже зажиточного дома торговца воздух был густ от воска свечей, терпких лекарств и других масел. Свечи в массивных бронзовых подсвечниках боролись с наступающей тьмой, отбрасывая на стены гигантские, трепещущие тени от предметов и штор. Женщина сидела на полу у кровати больного и её сгорбленная фигура казалась лишь ещё одной тенью в этой игре света и мрака.

— Господь, прошу, спаси моего мальчика. Он совсем ещё дитя. Прошу, не забирай его у меня, — слёзы текли по впалым материнским щекам, пока пальцы нервно перебирали деревянные бусины чёток. — Милостивейший Господь, утешение и спасение всех уповающих на Тебя, мы смиренно молим Тебя, горьким страданием Твоим, даруй исцеление рабу Твоему Бертраму, лишь бы это было во благо его души, дабы он вместе с нами восхвалял и возвеличивал святое имя Твоё. Аминь.

Молитва висела в тишине, не находя отклика в круцификсе, кресте с изображением распятого Иисуса, что висел над кроватью. Мать уже сбилась со счета, повторяя бессчетное количество раз различные молитвы, а сыну не становилось лучше. Дорогие снадобья докторов не помогали или давали кратковременное облегчение. К её ужасу, Бертрам кашлял все сильнее и чаще – надрывно, до спазмов, сотрясавших его обессиленное тело. Аппетит пропал почти полностью: но вид еды вызывал у него лишь слабый отпор.

Подняв взгляд, отяжелевший от безысходности, на тревожно спящего сына, она почувствовала, как сердце её сжалось: глубокие, синеватые круги легли под запавшими глазами мальчика. Его бледность была восковой, мертвенной, словно соперничая с белизной постельного белья. Лоб покрыл холодный, липкий пот и взмокшие чёрные кудри беспорядочно прилипли к нему и вискам. Мать дрогнувшими пальцами, с бесконечной осторожностью, попыталась поправить их, зачесав назад. В колеблющемся свете свечей лицо Бертрама казалось хрупким и нездешним. Дыхание его было прерывистым, хриплым, как ветер за окном. Капли воска, словно вторя слезам матери, медленно стекали по бронзе подсвечника.

Бертрам слабо поморщился, и под дрожащими веками мелькнули потускневшие голубые глаза.

— Мама?

— Да, сыночек? — мать встала с колен и легонько коснулась губами лба ребёнка.

— Хочу пить, — прозвучал сиплый и ещё слабый голос Бертрама, — можно мне того тёплого травяного чая с мёдом?

— Конечно, мой мальчик. Только не засыпай, пока не приду, — ласково проворковала она и быстро пошла к выходу из комнаты, захватив кувшин, чтобы подлить кипятка в таз и умыть взмокшего сына.

Бертрам проводил мать взглядом, слушая, как её шаги затихли на лестнице. Убедившись, что он один, мальчик с усилием приподнялся на локтях и взглянул в сторону окна. Штора была приоткрыта, и в щели он разглядел силуэты трёх воронов. Птицы сидели на дереве напротив. Их блестящие, как бусинки, глаза, казалось, неотрывно следили за ним. Перелетая с ветки на ветку, они глухо каркали, время от времени пытаясь склевать жухлые ягоды боярышника.

Бертрам, зябко завернувшись в плед, стал всматриваться в воронов сильнее. И вот, на обломанной ветке уселся ещё один. Обычный на вид, но нет. Когда ворон повернул голову, свет от свечи на окне отразился в глазах – не черные бусины, а тускло-серые, как пепел. Они уставились прямо на Бертрама с немым, не птичьим вниманием. Мальчику стало не по себе когда птица каркнула – звук был резче, звонче обычного.

Несмотря на ещё имеющуюся сонливость, в горле встал режущий комок и тело содрогнулось от кашля. Бертраму опостылел густой воздух комнаты, пропитанный благовониями: дымно-терпкий аромат мирры с её сладковатыми нотами теперь чаще казался удушливым.

Один из других воронов, ещё раз громко каркнув, хлопнул крыльями и растворился в сгущающемся тумане. Мальчик отвёл хмурый взгляд от окна. Уже давно он замечал нечто в углу комнаты – неясную тень. Днём её не было видно, но ледяное присутствие чего-то постороннего ощущалось неизменно с появлением воронов у дома. Особенно того сероглазого. А может и сероглазой. Бертрам приметил, что этот ворон был мельче и изящнее на фоне других. Но сейчас его больше беспокоило, что кружили птицы чаще всего именно напротив окна его детской. Словно пернатые вестники чего-то иного. Или кого-то.

— Скажите, вы Смерть? — Бертрам не питал надежд на ответ, но всё же решил осмелиться и впервые заговорить с тенью, из-за присутствия которой его поначалу всегда пробирало до мурашек.

— Ты ничего такого ещё не сделал в своей жизни, чтобы сама Смерть явилась за твоей душой.

Вздрогнув от неожиданного прозвучавшего ответа, Бертрам понял, что он услышал голос молодой женщины. Тень же приблизилась, плавно скользнув из тёмного угла на свет от свечей. Холод пробежал по спине и краем глаза мальчик заметил, что церковная свеча у его кровати немного закоптила.

— Я всего лишь одна из её покорных слуг. И вы, смертные, называете нас жнецами, — тень стала плотнее и вскоре вовсе обрела черты девушки в чёрном строгом платье без изысков. — Всё же мне не показалось — ты и правда меня уже видишь некоторое время.

Завороженно рассматривая жнеца, Бертрам мысленно сравнил её с изящной фарфоровой куклой, что видел на витрине магазина игрушек ещё в канун Рождества. Белая кожа контрастировала не только с платьем и помадой тёмно-красного оттенка, но и с чёрными волосами, убранными в высокую причёску. Из пучка торчали две серебряные шпильки: одна была украшена таким же серебряным птичьим черепом, другая увенчана рубином. Единственное, что могло по-настоящему напугать в её образе — это белые глаза, обрамлённые пышными чёрными ресницами. Но всё же Бертрам уже без страха ею любовался.

Встреча вторая: память прошлого

Через сводчатое окно, затянутое дымчатым тюлем, проглядывали теплые лучи июньского солнца. Они выписывали причудливые узоры на массивном дубовом столе, за которым работал юноша в холщовом фартуке.

Взвешивая с математической точностью порошки цвета охры и малахитовой пыли, ссыпая их в пергаментные пакетики, он аккуратным почерком делал пометки на латыни на них и в книге учёта. После каждой смены порошка для будущего лекарства, чаши весов тщательно и насухо протирались куском сукна.

Расфасовка закончилась когда последний кулёк лёг в отведенный ему ящик. Юноша достал ступку с пестиком из чёрного базальта. Следом за ними из рядом лежащего мешочка были вытащены веточки засушенного тимьяна и шалфея. С первым же ударом пестика воздух наполнился терпкой симфонией.

За пределами комнаты послышались знакомые шаги и дверь открылась.

— Уже начал готовить смеси? Молодец! — раздался за спиной довольный бас доктора Вуда. — И порошки уже развесил порционно?! Берт, ты во сколько встал?

— Как обычно, в шесть утра, — отозвался Бертрам, не отвлекаясь от растолочки.

Доктор начал пересчитывать кулёчки с порошками, сверяясь с записями:

— Эх молодость, мне б твою энергию, — Джозеф Вуд оглядел своего ученика. — Только твои ровесники с молоденькими леди по скверам гуляют, а ты тут со стариком в пыльной каморке время тратишь.

Смех Бертрама оказался заразительным, и оба от души посмеялись.

Шёл третий год, как Бертрам стал учиться у доктора Джозефа Вуда, что когда-то отпаивал и его больного, так же советуя отказаться от настоя белены.

Пожилой мужчина сначала хотел отказаться, но тогдашний шестнадцатилетний малец на пороге его каморки оказался упрямцем, полным энтузиазма. Да и отец Бертрама, уважаемый торговец Уильям Норс, был не против желания сына обучаться врачеванию под наставничеством, а не в стенах университета. Даже обещал организовать доставку редких растений и минералов с Нового Света. Однако Джозеф изучал и практиковал новые методы в медицине, которые большинство ещё не принимали. Об этом доктор сразу сообщил им, но как выяснилось, именно создание новых лекарств и было решающим фактором в выборе Вуда в качестве учителя.

Алхимия и спагирическое искусство заинтересовали Бертрама не хуже устоявшихся учений медицины. Однако доктор Вуд сначала присматривался к новоявленному ученику. Он заметил, как работы арабского философа и целителя Авиценны поразили Бертрама. «Книга исцеления» и «Канон медицины» были заучены юным пытливым умом от корки до корки.

— Гален учил, что здоровье человека зависит от баланса четырех гуморов: крови, флегмы, черной и жёлтой желчи. Гуморы он также соотнёс и с внутренними органами. Чёрная желчь вырабатывается селезенкой, а жёлтая — желчным пузырём. Если в организме избыток флегмы, то болезнь поразила лёгкие. Ну самый важный гумор — кровь. Он соотносится с головой. И поэтому кровопускание является чуть ли не панацеей, — говорил с важным видом ещё в первый год обучения доктор Вуд.

Но от Бертрама не укрылся сарказм в голосе учителя. Тогда-то Бертрам и узнал, что некоторые алхимические опыты приносили бы больше пользы в развитие медицины, если бы были оценены консерваторами по достоинству. Доктор Вуд сам уже давно изучал алхимию и практиковал учение швейцарского алхимика Парацельса, который ввёл новое направление — ятрохимию.

Бертрам без сомнений согласился с доводами, что процессы, происходящие в организме человека, являются химическими. А соответственно и изучение и лечение различных болезней должно быть связано с химией. Ему это представлялось даже лучше и логичнее.

Ухмыляясь, Бертрам часто вспоминал, как раскраснелись щёки доктора Вуда, когда он, выпив очередную пинту в таверне, с вдохновленно рассказывал ему о перестройке виденья химии:

«— Парацельс опровергал учения Галена о гуморах. Утвердил, что здоровье зависит от конкретной концентрации трёх начал: а именно растительной ртути, не путай с металлом, соли и серы. Их стали добавлять в лекарства и это вызвало положительный результат, — всплеснул тогда руками доктор Вуд. — Но важно грамотно поставить диагноз. Малейшая ошибка, и лекарство станет ядом. А алхимиков, как ты знаешь, и так отравителями клеймят.»

Бертрам мог часами заслушиваться подобными монологами о теориях и практических применениях их. А иногда даже и спорить, тем самым раззадоривая учителя.

Вот и сейчас, Бертрам видел блеск в глазах доктора Вуда, и как он довольно мнёт седой ус.

— Ладно, посмеялись и хватит. Заканчивай с приготовлениями и пойдем перекусим. Через два часа за нами прибудет экипаж.

***

Доктору Вуду на днях пришло письмо с просьбой попытаться вылечить дочку одного его знакомого аптекаря. Все считали, что девочка просто простыла, в летнее-то время, но обычное лечение не помогало, и ей становилось всё хуже.

Подъезжая к дому больной, доктор Вуд заметил, как Бертрам встрепенулся и, выйдя из экипажа, стал разглядывать нескольких воронов, сидящих на заборе.

Бертрам же, с замиранием сердца, всё гадал, пытаясь разглядеть среди них сероглазую вестницу. От раздумий его отвлек голос мистера Вотсон, отца девочки, с приглашением войти в дом. Вымыв руки, они поднялись в комнату больной.

Комната Лидии, находящаяся под самой крышей, оказалась просторной для детской, с дубовыми панелями на стенах и настоящим витражным стеклом в окне, сквозь которое лился рассеянный свет. Бертрам, отложив в сторону перчатки, бегло окинул взглядом убранство: добротную резную кровать с пологом, игрушечную карету из ореха на столике, яркий восточный коврик на полу. Ребёнок явно жил в любви и уюте.

Но сама маленькая Лидия была плоха: её знобило от жара, а дыхание напоминало клокотание кипящего котла. Доктор Вуд покачал головой и приложил пальцы к худому запястью ребенка.

— Осмотришь её? — обратился он к Бертраму, заметив его изучающий взгляд. Тот кивнул.

И переведя взгляд на мистера и миссис Вотсон, поинтересовался о наличии флегмы у девочки при кашле.