Глава темного клана

Инициация

— Лея, ты идёшь?
Брат влетел в комнату, его лицо сияло.
— Скоро моя инициация как главы ордена, а ты ворон считаешь у окна!

«Моя инициация». Его слова повисли в воздухе. Я встретилась с ним взглядом — с этими голубыми зеркалами моей собственной души. Но если в моём взгляде была глубина озера, то в его — бездонность неба. Так было всегда: он, родившийся позже, нёс в мир свет. Я, пришедшая первой, — груз ответственности. Его авантюры и мои запреты. Две половинки одного целого, обречённые вечно балансировать друг с другом.

— Прояви хоть каплю уважения к деду, — тихо проговорила я, сжимая собственные плечи. — Сегодня не только твоя инициация. Сегодня — его похороны.
Голос дрогнул, выдавая боль, которую я пыталась скрыть. Для меня этот день был днём потери. Я лишилась, пожалуй, единственного человека, любившего меня в этом мире. Кроме, брата. Матери у нас не стало в день нашего рождения. Отец, сломленный войной, видел лишь своего преемника. «Что с девчонки возьмёшь? Главное — выдать её замуж», — бросил он однажды. Но дед не отступил. Благодаря ему я училась наравне с братом.

Но Кайл этого не поймёт. Как не понимал никогда. Он рос в лучах всеобщего обожания клана Тёмных, его кутали в заботу, как в дорогой плащ. Каждая его выходка лишь укрепляла его репутацию бунтаря и лидера. Я же росла в тени его солнца, и каждый мой проступок — или даже его проступок, который я не смогла предотвратить — обжигал меня ледяным порицанием. Нас растили как одно целое, но правила игры были для нас разными. И сегодня, в день, когда он получит власть, а я потеряю единственную защиту, эта разница проявится как никогда.

— Ну что ты так переживаешь, Лия? — Кайл шагнул ближе, и его улыбка была по-детски беззаботной. — Когда я получу силу, я тебя никому в обиду не дам. Помнишь, как в детстве договаривались? Я — рыцарь, а ты — мой верный оруженосец.
Он произнёс это так легко, словно прочитал мои мрачные мысли и смахнул их, как пушинку. И я так отчаянно хотела верить этому обещанию, этому эху из нашего общего прошлого, где мы были равны в игре. Но я знала отца. Я знала, какое давление оказывает на Кайла весь клан. Его детским мечтам, нашей детской клятве, не было места в суровых планах, которые они для него строили.

— Помню, — мой голос прозвучал приглушённо, словно из другого помещения. — Пойдём, опоздаем.
Я повела его за собой, отгоняя прочь свою горечь. Не мне сегодня омрачать его праздник. Это с лихвой сделает жизнь — и очень скоро. Она вытравливает из него мальчишку день за днём, и на свет является холодная тень нашего отца. Но до той поры... пусть хотя бы сегодня он будет счастлив.

Мы молча шли по длинным, знакомым до каждого камня коридорам. Стены, обычно мрачные и аскетичные, сегодня были задрапированы тканью — чёрной и зелёной. Чёрные — в знак скорби. Зелёные — в честь восхождения нового главы клана. Цвета смешивались в полумраке, создавая ощущение нереальности, будто мы шли не по каменным галереям, а по самому лабиринту нашей странной, двойственной судьбы.

Пройдя коридор, мы вышли в просторную галерею, где нас уже ждала дюжина слуг. При виде Кайла они замерли, а затем, как по невидимой команде, склонились в почтительном поклоне — будущему господину, солнцу клана. Но когда их взгляды скользили на меня, что-то в их лицах менялось. Одни смотрели с откровенным отвращением, будто я была пятном на безупречном фамильном гербе. Другие — с жалостью, которая жгла больнее любого презрения. Им не нужно было ничего говорить. Все и так знали. Для великого клана Тёмных я была обузой. Живым недоразумением: первая за столетия девочка, рождённая в роду чистых кровей, да ещё и с магическим даром столь слабым, что его едва можно было ощутить. Моё место здесь не было определено ни традицией, ни силой. Я висела в пустоте между ними. Меня терпели. Только и всего. Две тонкие нити удерживали меня в стенах этого клана: благоговейная память о деде и безмолвная боязнь рассердить будущего главу — моего брата-близнеца, чья детская привязанность ко мне пока ещё была искренней и сильной.

Незаметно для себя мы подошли к фамильной часовне, примыкавшей к замку массивным каменным плечом. Даже ледяной ветер, рвущийся с северных скал, не мог вывести меня из оцепенения тяжёлых дум. Я шла, словно во сне, чувствуя лишь твёрдую почву под ногами да локоть брата в своей руке — последнюю связь с уходящим миром.

На входе в часовню, словно мрачный страж порога, ждал отец. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Кайлу, а затем впился в меня. Я молча сняла плащ, отдала его слуге, и в спину мне ударил его голос, резкий и тихий:
— Лея. Почему ты в чёрном? У твоего брата сегодня праздник. Могла бы надеть и зелёное платье.
В его тоне не было вопроса — только укор. Укор за то, что я посмела носить траур в его день триумфа.

— Отец, это не нарушает традиций, — тут же, мягко, но твёрдо, вступился за меня Кайл, шагнув вперёд, будто пытаясь заслонить меня собой. — Чёрный также цвет торжественности и уважения к предкам. Дед был бы доволен.
Отец медленно перевёл взгляд с меня на него. В его глазах не было ни гнева, ни одобрения — лишь холодная оценка будущего главы, впервые осмелившегося иметь собственное мнение прилюдно.

— Вас уже все заждались, — отрезал отец, его голос не оставлял места для дальнейших дискуссий. Он развернулся и вошёл внутрь.
Мы последовали за ним. Прохлада часовни обволокла кожу, смешавшись с запахом ладана и воска. На каменном алтаре, озарённый тусклым светом свечей, лежало тело деда. Во главе зала стоял жрец в вышитой зелёными узорами ризе. Но моё внимание тут же приковало другое: зал был полон. Все близкие родственники, вся знать клана — и каждый как один был облачён в оттенки зелёного, от тёмного изумруда до цвета молодой листвы. Они сливались в одно торжествующее, жизнеутверждающее море. И только я одна — чёрное, скорбное пятно посреди этого ликования. Чужая. Неправильная. Ворона среди павлинов.