Глазок

Пролог

Есть дома, которые не любят тишину. В них скрипят половицы, даже когда по ним никто не ходит, а трубы стонут по ночам так, будто в подвале кто-то никак не может вздохнуть полной грудью. Дом на окраине Москвы, в Ясенево, где я снимал эту однокомнатную квартиру на четвертом этаже стандартной панельной девятиэтажки, был именно таким. Но я тогда не придавал этому значения.

Меня зовут Алексей Гордеев. Тридцать два года. В прошлом — архитектор, в настоящем — корректор в маленьком издательстве, которое специализируется на дешевых бульварных романах. Как так вышлось? Это отдельная история, долгая и нудная, с разводами, кредитами и бутылкой виски, разбитой о стену в приступе отчаяния три года назад. Если коротко: я строил мосты, а теперь строю фразы. Исправляю чужие ошибки, чтобы свести концы с концами. Жизнь, как говорится, дала трещину, и я в эту трещину провалился.

Я переехал сюда в начале сентября, когда лето уже кончилось, а отопление еще не включили. Квартира была дешевой, и это был ее единственный плюс. Мебель старая, крашенные масляной краской стены в коридоре, на кухне вечно капал кран, а в ванной висело огромное, в полстены, зеркало в тяжелой дубовой раме. Оно было старым, с чуть заметной рябью по краям и лопнувшей амальгамой в углу, отчего мое отражение в нем всегда казалось чуточку чужим, словно я смотрел не на себя, а на своего уставшего, болезненного брата-близнеца.

Хозяйка, сухонькая старушка по имени Клавдия Петровна, перед тем как отдать ключи, странно на меня посмотрела.

— Ты, милок, смотри, — сказала она, теребя выцветший платок. — Ты в глазок-то по ночам не заглядывай.

Я усмехнулся, подумав, что старая женщина просто страдает паранойей, свойственной всем одиноким пенсионерам в этом районе.

— Почему? — спросил я скорее из вежливости, чтобы поддержать разговор.

Она отвела взгляд.

— Не смотри, и всё. Соседка там напротив... ну, та, что раньше жила, до того как квартира опустела, — она перекрестилась мелко, — царствие ей небесное. Любила подглядывать. А потом пропала. Нашли только тапок её в коридоре. А в глазке, — Клавдия Петровна понизила голос до шепота, — в глазке том кровь запеклась. Изнутри.

Я тогда вежливо кивнул, забрал ключи и забыл об этом разговоре ровно через минуту. Старушки есть старушки. У них своя реальность, населенная домовыми, сглазами и проклятыми глазками. Моя реальность была куда прозаичнее: горы невычитанных текстов про маньяков и зомби, одинокие вечера и попытки не сорваться на очередной поход в магазин за бутылкой.

Я не знал тогда, что некоторые страхи, которые печатают в дешевых книжках, имеют обыкновение сходить со страниц. Что глазок в двери — это не просто кусок стекла. Это порог. И если смотреть слишком долго, порог однажды переступит тот, кто живет по ту сторону.

Но всему свое время.

Та ночь, когда всё началось, была похожа на сотню других. Я допил остывший чай, проверил пару глав какого-то очередного романа ужасов, где герои вели себя до невозможности глупо (за что я мысленно поставил автору жирный минус), и побрел в постель. За окном шумел ветер, срывая последние листья с чахлых тополей. Я выключил свет, натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок, где играли блики от уличных фонарей.

Где-то за стеной мерно тикали часы-ходики соседа-пенсионера. Где-то этажом выше залаяла собака. Обычные звуки, колыбельная большого дома. Я закрыл глаза.

И провалился в сон.

Ровно в два ночи я проснулся.

Не от шума, не от кошмара. Просто открыл глаза, как будто меня кто-то тронул за плечо. В комнате было темно, лишь полоска света из-за неплотно задернутых штор рисовала на полу бледную линию. Тишина стояла такая, что звенело в ушах.

А потом я услышал это.

Звук доносился из коридора. Из-за входной двери.

Это был не вой и не стон. Это было нечто гораздо хуже. Приглушенный, сдавленный крик. Звук человека, который орет в подушку, которому зажали рот ладонью, но паника и животный ужас настолько сильны, что прорываются сквозь любые преграды. Крик то ли ребенка, то ли женщины — высокий, надрывный, обрывающийся на самой высокой ноте.

Я сел на кровати, обливаясь холодным потом. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

— Глупости, — прошептал я в темноту, надеясь, что голос прозвучит уверенно. — Соседи телик смотрят.

Но я знал, что это не телевизор. Такое не сыграть. Такое можно только пережить.

Крик стих так же внезапно, как и начался. Наступила звенящая, ватная тишина.

Я сидел на кровати, вцепившись пальцами в край одеяла, и прислушивался. Ни шагов, ни хлопанья дверей. Ничего.

"Просто показалось", — приказал я себе. — "Ты слишком много работаешь. Переутомление. Сонный паралич. Всё что угодно".

Но ноги сами понесли меня в коридор.

Я шел медленно, стараясь ступать бесшумно. Холодный линолеум неприятно холодил пятки. В коридоре было темно, только из кухни пробивался тусклый свет от вечно горящего таймера на микроволновке.

Я подошел к двери. Остановился.

Глазок был прямо передо мной — маленькая, выпуклая линза, за которой таилась темнота лестничной клетки.