Гнить

Ночь опустилась на деревню, и в домах один за другим гас свет. С улицы были слышны громкий лай и скулёж собак, стрекотание кузнечиков и отдалённые крики пьяниц, вновь перепивших водки.

Ирма со своей двоюродной сестрой Клавой уже давно спали. На кухне же при тусклом свете нервно ходила бабка Ирмы – Зинаида Матвеевна. Широколицая старуха с узенькими маленькими зелёными глазками, смачно подведёнными черным карандашом, и полувыщипанными бровями-дугами над ними. Её тонкие губы сжались еще сильнее. Ноздри нервно сжимались и раздувались. Скрестив руки на груди, она теребила ткань на своем аляпистом халате.

Вскоре с улицы послышались тяжёлые шаги и мужской прокуренный голос. Дверь в сенях с грохотом открылась.

— Твою мать...

Встрепенувшись, Зинаида Матвеевна поспешила на шум.

— О, подлетела… И правильно. Хозяин пришёл... — прохрипел заплетающимся языком дед Тарас – упитанный старик с загорелой кожей, седой бородой и густыми бровями торчавшими как попало. Фуражки, в которой он уходил утром, на нём уже не было. Только тоненькая тёмно-зелёная жилетка, распахнутая, моталась на его голом плешивом теле. Коричневые, загрязнившиеся штаны еле держались на чёрном армейском ремне, взятом не понятно откуда.

— Давай, давай сюда руку, помогу… — залепетала скрипучим голосом баба Зина, мечась возле него.

— Не трогай меня, старая! Пусти меня! Чё пристала? Носится, носится! У... — помахал кулаком у нее перед лицом старик.

— Тарас, пойдем… Ну, пойдем… Ты спать хочешь, устал, наверное… — продолжала она, крутясь рядом.

— Отвали! Сам дойду! Заебали все! Окружили, блять! Дышать свободно не дадут! Эти черти ещё понаехали! У Митяевой жены кошелёк спиздили!

Ирма, распахнув глаза, не решалась даже немного приподнять голову. Страх сковал её всю. Сердце сразу же застучало в груди. У Ирмы с детства был страх перед пьяными людьми. С самого детства она была свидетелем частых выпивок — то деда, то матери, что жила когда-то здесь, то отца. Ирма до сих пор помнила тот день десять лет назад, который отпечатался в памяти сильнее всего и стал для неё переломным моментом…

Тогда был вечер, она сидела на кровати бабки, одетая в длинную потёртую ночнушку, и играла с деревянной лошадкой – своей единственной игрушкой, пытаясь отвлечься от уже приевшейся суеты и воплей, что постоянно сопровождали её. В один момент крик усилился.

— Федя где? — кричала где-то во дворе снова пьяная мать. Она ушла ещё вечером вместе с отцом к своим друзьям – таким же пьяницам, как и они, и вернулась только к ночи. Бабка, ошивавшаяся на улице, ожидавшая возвращения дочери и полная готовности в любой момент пойти на её поиски, что-то сказала. Ирма невольно прислушалась, слезая с кровати так тихо, чтобы не разбудить уже заснувшего деда.

— Тарас! Вставай! — забежала вдруг в дом бабка.

— Чё орёшь? Вернулась умалишённая твоя? — грозно, от пробуждения, сказал дед.

— Альбинка вернулась. А Федька пропал. Дел натворит, по судам затаскают. — тараторила старуха. — Вставай, искать пошли!

— Э... — протянул дед, вставая с дивана и натягивая на ноги свои дырявые носки. — Чёрт бы вас всех побрал! Где она? Запри её дома и не выпускай никуда!

Когда они вышли на улицу, оставляя Ирму одну, девочка подошла к окну, вглядываясь в темноту. Под окнами мельтешила мать, крича и ища отца, словно одичавшая. Это был не первый случай, когда мать с отцом уходили пьянствовать к своим друзьям и после, под действием алкоголя творили невесть что. Отца и мать не раз искали всей деревней после очередной их пьянки. Хоть это и не было чем-то новым для Ирмы, страшно было абсолютно всегда.

В этот раз девочка решила спрятаться где-нибудь на улице. Домой вскоре должна была прийти пьяная мать и Ирма, в надежде обезопасить себя от нее, всегда пряталась в сарае, где хранилось зерно для кур и комбикорм для свиней. Взяв лошадку и сжав её в руке, она вышла на задний двор.

Дойдя до сарая, девочка обратила внимание на то, что дверь, обычно плотно закрытая, сейчас была широко раскрыта и глухо бахалась о стену. Ступив за порог сарая, Ирма увидела, что что-то большое свисает с потолка. Луч лунного света, проникающий через маленькое окошко сарая, позволил разглядеть ей знакомую куртку – куртку её отца. Подойдя ближе, она поняла, что это был он – отец с перетянутой на шее веревкой, прикрепленной наспех к балке. Его глаза были прикрыты, а изо рта катились капли слюны. Ирма застыла от страха, раскрыв рот. Ей потребовалось пару минут, чтобы осознать всю ситуацию, перед тем как крик вырвался из её нутра, сотреся маленькое худое тело.

Закричав, она ринулась к дому. Бабка вертелась с матерью, пытаясь загнать ту в дом, когда Ирма подбежала к ним, рыдая. Она не слышала, о чём её спрашивала бабка. Она смогла лишь показать пальцем в сторону заднего двора. Баба Зина, отпустив дочь, побежала на задний двор. Альбина поспешила за ней, оставляя Ирму одну.

Её никто не успокоил тогда. Все были озабочены её отцом. Ирма пыталась успокоиться самостоятельно. Почти всю ночь она продрожала, накрывшись одеялом с головой и сжимая до боли свою лошадку в руках. Ей с трудом удалось заснуть только под утро. Когда ее детский разум был окончательно вымучен.

Вновь пронесшееся воспоминание оборвал очередной крик деда.

— Да отвали! Я сам!

— Тише, Тарас. Клаву разбудишь...

— Мне похер, кого я там разбужу!

После этих слов слух прорезал дикий вопль, от которого Ирма зажмурилась. То была Клава. Внучка сестры Зинаиды Матвеевны. После смерти той, около года назад, баба Зина забрала Клаву к ним. Клаве как и Ирме, было 17 лет. Только вот ум у неё был как у четырёхлетнего ребёнка.

— Опять ор! Харе орать! Заебала, чертила! Пусть она успокоит её! Разбуди её! Хорош дрыхнуть! — показал старик на Ирму.

— Сейчас, сейчас... Садись. — попыталась усадить деда Зинаида Матвеевна, после чего метнулась к Ирме. — Вставай. — шикнула она, тряся девушку за плечо. — Вставай, сказала.