Голубой ключик

Глава 1

Кострома. Ноябрь 1721 года

Колокол Ильинского храма, что на Русиной улице, громко звякнул, потревожив голубей, каких в достатке толклось перед церковью; те взвились в синее небо развеселив ребятню и напугав толстых котов, гревшихся у паперти под скудным осенним солнцем.

В тот миг мимо церкви по деревянной мостовой прокатилась повозка, бухая колесами и подскакивая. Вместе с ней подпрыгивал на облучке и возница; служивый человек одной рукой придерживал обтерханную треуголку, а другой – новехонькие вожжи. От громкого колокольного звона лошадь дернулась, возок накренился, колеса скользнули по тонкому ноябрьскому ледку, и кучер едва не свалился. Тотчас и полетела по улице его замысловатая брань, на какую с хохотом и прибаутками ответили две крепкие и белозубые торговки с корзинами в руках. Вслед за ними витиевато выругался, отскочивший в испуге тощий мужичок в новом мундире невысокого чина, а уж после него и все те, кто оказался поблизости: двое богомольцев, нарядная купчиха и дворянский сынок-недоросль, за каким торопливо семенил дядька из простых. Тут и смех, и потеха, и радость от шутовской перепалки.

Смеялась и Софья, глядя на переполох из окошка богатого дома дворян-чародеев Глинских, что стоял аккурат напротив Ильинского храма:

– Ой, не могу! Фимушка, ты только посмотри на купчиху Марью Трофимовну. Экие щеки, того и гляди треснут. А смеется-то как!

– Барышня, все б вам потешаться, – ворчала носатая Фимушка. – Слезайте уж с окна, вон и юбка помялась, и чулочки сползли. А купчиха ваша разлюбезная – дрянь баба. Ну смеется, и чего? Ей ли не хохотать при таких-то деньжищах?

Софья все еще смотрела в окно, но уж не замечала ничего, кроме богомольца в истертых худых сапогах. Видела, что беден, догадывалась, что до нищеты совсем недолго осталось, и пожалела скитальца: чуть прикрыла глаза и одарила малой толикой удачи. Волшба удалась: странник прищурился, нагнулся и поднял с земли золотой. Глядел на него, моргал часто, а после сделал так, как делает всякий человек на людной улице: спрятал деньгу за щеку и прижал рукой для надежности.

Девушка улыбнулась довольно и обернулась к пожившей служанке:

– Фимушка, что ж ты все ворчишь? – Софья оправила на себе наряд. – Чем тебе чулочки мои не угодили? Гляди, беленькие.

Девушка приподняла подол, показав удивительной стройности ножку в тонком чулке с голубой подвязкой, а вместе с ней и башмачок с щеголеватым изогнутым каблучком.

– Все бы вам наряды, барышня, – Фимушка укоризненно покачала головой. – Будет вам у окошка-то сидеть, чай, пора утричать.

– Завтракать, – Софья прошлась по светлой комнатке, покружилась, радуясь красивому платью. – Завтракать, мон шер, не утричать.

– Маншеря какая-то, – служанка шмыгнула носом. – Дюже вы умная, барышня. Куда уж мне до вас.

– Ух ты моя пышечка, – Софья со смехом обняла пожилую служанку.

– Да что ж вы творите-то? – Фимушка сердилась. – Будет вам. Егоза, как есть егоза. Ступайте в горницу, дяденька осердится.

– Опять горницу? – Софья поправила высокую причёску, пригладила волосы у висков. – Малую столовую. Не пойду, Фима, тут поем. Прикажи подать. И вот еще, нынче у дяди визитёры, так ты к полудню изволь быть здесь. Поможешь переодеться, в домашнем к гостям не выйду. Слышишь ли?

– Избаловал вас Михайла Ильич, вот ей-ей, избаловал. Одних сундуков с одежкой цельная кладовка, про обутки уж совсем молчу. Буду к полудню, коли Любовь Михална отпустит.

После слов Фимушки улыбка Софьи чуть померкла, однако, вскоре вернулась на личико и украсила нежные щеки девушки милыми ямочками:

– Стало быть, сама оденусь. Как всегда.

– Что там надевать-то? Вон у кузены вашей так-да, один курсет втроем затягивать. А у вас, чай, такой беды нету, тонкая да узкая, – Фимушка подобрала легкую ночную сорочку, повесила ее на руку и ушла, оставив барышню одну, как и всегда.

Софья постояла чуть, полюбовалась на новое распашное платье, какое пошила для нее лучшая костромская портниха, и пошла к столику. Присела, оправив легкую шелковую косынку на груди, и взялась за толстый том «Русской волшбы». Открыла книжицу не наугад, а там, где остановилась прошлой ночью, и принялась усердно читать. Увлеклась и не заметила, как вошла к ней девушка-прислужница, поставила поднос с едой и быстро убежала, не сказав Софье ни слова, ни полслова, видно, не захотела мешать.

– Так-так, значит, параграф «Стужа». Тринадевятый день от праздника Святой Казанской иконы Божией Матери, посиневший камень-перстовик и ... – прошептала Софья. – И? А дальше? Страницы вырваны...

Барышня нахмурилась, но и улыбнулась вскоре: дочка потомственного дворянина Андрея Петти не умела долго сердиться, а уже тем более – отчаиваться, зная, что на всякую досаду сыщется отрада, нужно только чуть подсуетиться.

– У Пушкиных должен быть том «Русской волшбы»! – девушка вскочила и собралась было бежать, но вспомнила, что речь идет о чародействе. – Кого бы послать? Простого нельзя, не дадут книжицу. Разве что Митю попросить? Он хоть изредка, но говорит со мной.

Софья встрепенулась, прошлась от стола к окну и снова выглянула на улицу. Однако от прежнего веселья не осталось и следа: напомнила о себе скверная мысль, которая поселилась в барышне год тому назад, а теперь, будто малая заноза, саднила и докучала.

Тем годом, аккурат перед зимой, когда захворала хозяйская жена, Ирина Глинская, услыхала Софья ее стон из-за двери спаленки. Пожалев тётку, вошла и присела у постели, а та возьми и скажи:

– Софьюшка, девочка моя, – шептала недужная сухими, обметанными лихорадкой, губами. – Милая, стерегись, бойся. Холят тебя, лелеют, а ты и не знаешь для чего. Стужа...мороз...

Барышня уж открыла рот спросить, да не тут-то было: ворвался дядька Михайла, обругал и болезную жену, и сиротку Софью, какую взял на воспитание еще в младенчестве. Выгнал девушку, захлопнул дверцу жаркой спаленки и долго еще увещевал Ирину, запрещал чего-то, а чего – Софья не разобрала, зная, что дядькина волшба не позволила.

Глава 2

Барышня не без удовольствия рылась в юбках, вертела в руках сапожки разных мастей и окраса, но выбрала-таки и принарядилась. Покрутилась перед зеркалом, взяла меховую шапочку и была такова.

Софья пробежалась по широкому коридору, какой Фима по старинке называла сенями, проскакала по лестнице, что вела к большой и помпезной передней, а уж там оправила и юбку, и нарядный кунтушек*, подбитый серебристым беличьим мехом: середина ноября выдалась морозной и солнечной. Похолодало аккурат после праздника Казанской иконы Божией Матери. Однако снега не пали, но по всем приметам ожидались со дня на день.

– Митенька, – барышня отворила дверцу напротив гостиной, – доброго тебе дня, мон анж. Оу, Андрэ, и ты здесь?

Братья Глинские, сидевшие на гамбургском диване в теплой комнате, выходящей окнами на парадное крыльцо, подняли головы, как по команде. Но ни один из них не сказал Софье ни слова: младшенький Митя улыбнулся было, но, видно, опомнился, и посуровел лицом, старший Андрей – как и всегда – нахмурился и отвернулся.

– Митенька, – Софья просительно сложила белоснежные пальчики, – не отвезешь ли к Пушкиным? Обещаю, буду нема как рыба.

Высказала нежным голоском и чуть изогнулась, выставив из-под юбки ножку, обутую в изукрашенный меховой ботиночек. Потом и вовсе прислонилась спиной к дверному косяку и печально вздохнула, однако, не для того, чтоб грустить, а по причине куда более матерьяльной: при вздохе ворот мехового кунтушека чуть разошелся и приоткрыл белоснежную шею обольстительницы. Софья потупилась, играя невинность, но из-под опущенных ресниц видела, как Митя вскочил с дивана, готовый бежать за ней, и как потемнел взгляд Андрея.

– Отец знает? – спросил недовольно старший.

– А мы быстренько, туда и обратно. К чему отвлекать Михайлу Ильича? – Софья осторожно шагнула в комнату и «споткнулась», добившись своего: Андрей мгновенно оказался рядом и подхватил «неуклюжую». – Данке шён, братец.

Андрей горячо смотрел на маленькую интриганку, та отвечала ему нежнейшим просительным взглядом.

– Не велено, – старший разжал руки, будто обжегся. – Ступай.

– Как скажешь, – барышня склонила голову, показав Андрею аккуратно причесанную макушку с затейливым узлом светлых волос на ней. – Ну что ж, пойду к себе.

Софья вздохнула, поникла, став похожей на брошенное дитя, и пошла вон, приподняв подол ровно настолько, чтобы из-под него мелькнула ножка в белоснежном чулке.

– Стой, сестрица, – не выдержал Митя. – Свезу. Отцу сам скажу, дозволит.

Барышня скрыла довольную улыбку, обернулась к младшему и послала ему взгляд теплый и благодарный; он и заставил Митю гордо выпрямиться, словно героя, какому выпала честь спасти красавицу.

– Митенька, дай тебе Бог, – Софья говорила тихо, опасаясь спугнуть удачу. Боялась не напрасно: Андрей уж очень страшно хмурился.

– Жди, я сей миг вернусь, – младший ушел, оставив барышню со старшим братом.

Софья тихонько попятилась, не желая нарушать свои планы, чувствуя, что Андрей в дурном расположенье духа и может в любой миг оставить ее дома. А вот этого барышня допустить не могла никак: ее терзало любопытство, и чтобы его утолить, следовало разыскать том с параграфом «Стужа». Для того и затеивалась поездка к дворянам Пушкиным, чародеям во втором колене с волшбой совершенно невинной, но той, которая казалась Софье весьма милой: у них получались на редкость складные вирши, какие отличались изысканной простотой и быстро уходили в народ.

– Так я подожду в передней, – Софья пятилась из комнаты, не спуская глаз с Андрея. – Рада была повидаться.

Старший до хруста сжал кулаки:

– Не смей говорить с братом. Поняла? – проговорил зло и отчаянно. – Ступай. Ступай отсюда и больше не попадайся мне на глаза.

– Ауфидерзейн, герр Глинский, – Софья приняла испуганный вид и постаралась не улыбаться, когда вышла из комнаты и крепенько притворила за собой дверь.

– Сестрица, – по лестнице спускался недовольный Митя, – батюшка не отпустил с тобой. Велел Герасиму свезти, если есть нужда. Он уж запрягает, жди у крыльца.

Софья удивилась и изрядно: дяденька дозволил личный визит! Но радость пересилила, не оставив места раздумьям и сомненьям. В кои-то веки отпустили без братьев, так еще и с Герасимом, веселым мужиком из дворни, какой таскал маленькой Софьиньке леденцы и лепил снежных баб под окном ее спаленки, чтоб распотешить сиротку. А ко всему прочему показал себя верным другом, какой ни разу не выдал барышню-плутовку, зная обо всех ее проказах.

– Митенька, братик, спасибо, – девушка расцвела улыбкой. – Ты дяденьку уговорил?

– Отец сам решил, – признался Митя. – Вот диво так диво.

– И то верно, – ответила Софья, надела меховую шапочку и убежала. Выскочив на крыльцо, барышня чудом сдержала восторженный визг и спрыгнула со ступенек, будто девочка.

– Здравы будьте, Софья Андревна! – Герасим лихо подкатил к крыльцу и сошел с облучка богатой колымаги*. – Неужто Михайла Ильич отпустил на волю? Вот так оказия! Эк у вас глаза-то блещут. Довольны, барышня?

– Довольна, ой, как довольна! – Софья подобрала юбки и полезла в колымагу. – Прокатишь меня?

– С ветерком, барышня! – довольный мужик сдернул с головы шапку и поклонился. – С вами хоть на край света!

– Герасинька, на край света не надо, – Софья покачала головой. – Обед пропустим.

– Умеете вы пыл остудить, – хохотнул мужик. – И то верно. Что за жизнь без харчей? Вот как хотите, а лучше костромского насолодника* ничего нет.

– Так едем в калашный ряд! – Софья радостно подпрыгнула на мягком сиденье. – Герасинька, грех не угоститься в такой день. Да и не завтракала я, проголодалась. А мы бы с тобой калачей пожевали, горячим запили. Ой, у Копытина на лотке такой сбитень славный с кардамоном. Едем, голубчик, едем скорее!

– Все, что пожелаете, Софья Андревна! – Герасим забрался на облучок, высвистал лошадям, а те и послушались, понесли по деревянной мостовой.

Глава 3

– Сёмка, к реке, – Алексей поднялся в седло, тронул было коня, но оглянулся на торговые ряды, заметив, что давешняя барышня все еще глядит ему вослед.

– Софья Петти, живет у Глинских уж с десяток лет, – доложил верный слуга, видно, заметив любопытство хозяина.

Алексей молча кивнул, но не оставил без внимания ни барышню, ни то, что узнал о ней вот сей миг.

– Бойкая девица, – Семён нахмурился. – Страху не знает. Видать, плохо Михайла Ильич ее пестует.

– Плохо?

– А то как же, – слуга забрался в седло и подвел свою каурую к хозяйскому вороному. – Сколь слухов о ней по Костроме ходит – несть числа. О прошлом годе скандалила с дядькой аж на всю улицу, мужика защищала. Вон в косматой шапке возле нее трется. Служит у Глинских, ушлый и наглый. Треснул по зубам Петра Татищева, а тот весь свой род поднял. Шутка ли – простой отлупил дворянина. Ну драчуна уж хотели плетьми угостить, а барышня в крик. И ведь перепёрла! Говорила, Петька дом бывшей аманты* поджог от злости, за это и выхватил от мужика. Я так мыслю, что все это клевета. Не дурак же Петька, в самом деле, красного петуха* по городу пускать.

Алексей снова никак не ответил, но про себя подумал о том, что Татищевский сынок небольшого ума парень, но злобы в нем предостаточно. Оттого Бартенев склонен был согласиться, что бойкая барышня права, а слухи о Петьке – не враки.

– Алексей Петрович, чего ж к реке? – Семён чихнул и помотал головой в большой меховой шапке. – Студено, сыро, а вы вон с дороги. Сколь в Костроме не показывались, я уж позабыл какой вы есть. Может, домой? Щей бы поели, хлебца свежего.

– Дела, – коротко ответил Бартенев и тронул коня.

Добрались быстро, спешились у причала и долго бродили меж тюков, какие грузили на гусяны*. Вокруг толчея, брань и крики работных, но это не помешало Алексею найти нужного человека, завести с ним беседу, какая продлилась долго и принесла свои плоды. Грузить начали быстрее, теснее, заполняя палубы товаром, приносящим немалый доход Бартеневу, а вместе с ним и роду Кутузовых, в каком приходилось ему жить, чтобы не утратить колдовской силы. Любому чародею доподлинно известно, что силы тают, если нет рядом тех, кто сам владеет волшбой. Оттого одиноким сиротам с даром волшбы приходилось несладко, и Бартенев знал о том не понаслышке.

Был Алёшка поздним ребенком, последней родительской радостью: матушка понесла на пятом десятке. Когда Алексею исполнилось семнадцать, отец и мать подались, состарились, а годом позже – скончались с разницей в три месяца, оставив сына на попечение ближайших родственников. Не то чтобы Алексей не привечал родню по матушке, но был холоден и с дядькой, главой рода, и с двоюродными братьями. Знал, что у Кутузовых волшба недобрая, да и сами они люди не сердечные, но оправдывал тем, что на них тяжкий долг, о каком мало кто знал.

Теперь непростая ноша Кутузовых легла и на плечи Бартенева, а все оттого, что его чародейский дар возрос стократно из-за тесной связи с Петром Алексеевичем, царем всея Руси, с недавнего времени – императором из рода Романовых. Правящий чародейский дом крепко держал власть в своих руках потому как повелевал стихией водной, не имея себе равных; ведь реки и моря – это торговля, это успешная война, а вместе с тем – процветание родных земель, уважение русских дворянских родов и укорот иноземцам на тот случай, если решатся воевать Российскую империю.

Бартенев собрался уйти подальше от гомона и брани, повернулся было, но его окликнули:

– Алексей Петрович! Погодите! – Через толпу пробирался тощий человечек в долгополой шубе, махал рукой и утирал вспотевший лоб. – Ух, успел! Здравы будьте, милостивый государь. Просьбица к вам от Михайлы Ильича Глинского. Наши-то мокшаны* уж встали, морозы ударили, Волга вскоре льдом покроется. А вон у вас последние уходят. Не возьмете ли с собой зерна? Ждут в Ярославле.

– Много? – Алексей спросил и нахмурился: иным кому отказал бы, но услышал имя Глинского и вспомнил о давешней барышне, какая встала под плеть купца в калашном ряду, защищая тощего воришку.

– Так ведь... – человечек стянул шапку и наморщил лоб, – немного. Пудов с пять сотен.

– Иди к Журавкину, – Алексей указал рукой. – Скажи, я велел взять. Сёмка, проводит.

– Слушаюсь, – Семён поклонился и поманил просителя за собой.

– Вот спасибо, сударь, – поклонился человечек на прощание. – Уважили Михайлу Ильича.

Бартенев не стал отвечать, коротко кивнул и пошел к коню, какой топтался у коновязи, пуская пар из ноздрей. Забравшись в седло, припустил вороного бодрой рысью, а дорогой думал, что не зря удружил Глинским. Род богатый и крепкий, с даром плодородия аж в двенадцатом колене, а это не шутки: когда земля щедрая, тогда смертей меньше, а больше покоя и детишек, каких с избытком рождалось в сытое время.

У своего городского дома на Московской, аккурат у витых чугунных ворот, Бартенев соскочил наземь, кинул поводья выбежавшему служке и стянул перчатки с рук, однако, чуть замешкался, а миг спустя услыхал знакомый голос.

– Герася, ну что за чародейский дом без «Русской волшбы»? Зря до Пушкиных катались, могли бы дел поинтереснее найти.

Алексей обернулся, увидев знакомую расписную колымагу, а в ней – барышню Петти, пылающую праведным гневом.

– Софья Андревна, да будет вам, – утешал возница. – Нужны вам те книжки? Вон яблоки торгуют. Не желаете моченого? По первому морозцу они жуть какие вкусные.

– Моченые? – барышня высунулась из окошка. – Герася, а давай.

– Сей миг, – мужик соскочил с облучка, бросился к торговке, и вскоре меж ними начался потешный торг, над каким весело смеялась девица Петти.

Алексей прищурился, глядя на барышню и тщетно пытаясь отыскать в ней ту смелую девушку, которая не побоялась встать против дюжего купца. Софья была хороша собой, нарядно одета, изумительно стройна и никак не походила на отважную воительницу. Она виделась Алексею весьма бойкой, но ровно до той минуты, пока не заметила его самого: девица вмиг утратила весь свой жизнерадостный вид, робко улыбнулась и опустила голову, смутившись.

Глава 4

– Дядюшка, опоздаем, – Софья нетерпеливо ерзала на стульчике. – Пропустим все!

– Уймись, синичка. Хватит на твою долю потехи, – Михайла Ильич завтракал неторопливо, да по старинке, по-боярски: и мяска жареного, и каши рассыпчатой, и икорки соленой. Заедал все мочеными яблоками, до каких был большим охотником.

– Так начнется вскоре! Дяденька, баталий давно уж не было, а тут Ляпунов и Бартенев сойдутся. Оба чародеи в пятнадцатом колене, а это сила немалая! Се манифик!

– Софья, тише будь, – уговаривал Глинский. – Опять кофей пьешь? Вся трапезная пропахла жженым. И где Андрейка с Митькой? Люба где? Почему не за столом?

– Так рань несусветная. Еще и не рассвело, – Софья положила ручки на колени, в попытке успокоиться.

– Что, синичка, ночью подскочила? Красу наводила? – дядька ухмыльнулся, но без злобы.

– А как же? Конечно, – барышня поправила непослушный завиток, какой выбился из прически. – Вся Кострома соберется. Дядюшка, не могу я вас опозорить. Что люди скажут? Что Софья Петти не прибрана? Это ведь не только мне урон, но и всему семейству Глинских.

– Врешь ведь и не краснеешь, – смеялся Михайла Ильич. – Для тебя всякая потеха, лишь повод принарядиться. Что? Что елозишь? Беги уж, накидывай шубку потеплее. Морозец.

– Я мигом, голубчик!

Софья легкокрылой птичкой взлетела по лестнице, добежала до своей комнатки и подхватила кунтушек. От радости не сразу попала руками в рукава, но осилила, и вскоре стояла в передней, притоптывая ножкой от нетерпения.

– Аниська, шапку подай, – Михайла Ильич вышел из трапезной. – Шубу неси. А ты, синичка, ступай, садись в возок.

– Как прикажешь! – Софьи и след простыл.

На улице морозно. За ночь снега нападало, да пушистого, легенького. Лежал белый на ветках, на воротах, устилал мягким ковром ступеньки крыльца, дорожку, а вместе с ними – и всю Кострому.

– Ох, красота-то какая! – барышня запрокинула голову и глядела на край неба, какой просветлел и зарумянился, будто смущенная девица.

– Софья Андревна! – раздался знакомый голос.

– Герася! – барышня обернулась к приятелю. – Баталия! Баталия!

– Слыхал уж, – мужик расплылся в широкой улыбке, похваставшись белыми крупными зубами. – Приятель ваш нынче бьется, а то редкий случай.

– Какой еще приятель? – зашептала Софья, опасливо поглядывая на входную дверь. – Молчи, голубчик. Узнает дяденька, что я вчера болтала с Бартеневым, так рассердится.

– Не выдам, Софья Андревна, – мужик сдернул с головы косматую шапку и прижал к груди. – Язык сам себе откушу, а про вас ни гу-гу.

– Дай тебе Бог, Герасинька, – барышня коснулась белыми пальцами рукава мужицкого тулупа. – Да что ж дяденька не идет?

– Да вон он, – Герасим указал на крыльцо. – И сыновья с ним. А барышня Глинская не вышла, видать, спит сладко.

Софья приказала себе стоять смирно, терпеливо ждать, пока сонные братья натянут шапки и запахнут плотнее шубы.

– Гераська, езжай быстро. Выход пропустим, – приказал Михайла Ильич. – Синичка, лезь в возок. Митяй, садись с ней. А я уж с Андрейкой после.

Через малое время прибыли к кремлю, вышли на пустырёк близ тюремного двора, какой уж заполонил народец из простых. Чуть поодаль увидали дворян, какие степенно переговаривались друг с другом: Ляпуновы, Пушкины, Супоневы, Чулковы. Вот к ним и направился Михайла Глинский, поманив за собой семейство и Софью, какая от любопытства розовела ничуть не хуже рассветного неба.

Приличные случаю речи зазвучали на пустыре: чародеи здоровались, вели беседы, иные улыбались. Однако нетерпеливо ждали выхода Бартенева и его противника, а за ним и баталии, в какой не было места колдовству.

Софья знала, что такие поединки суть есть проявление силы, но не колдовской, а человечьей. Иные по глупости надеялись лишь на свою волшбу, слабели телесно и умственно, а батлия показывала – кто есть человек, наделенный даром. Триумфатору и почет, и уважение, и благорасположение общества, а проигравшему – намек: в слабом теле и чары хилые.

– Колька Ляпунов перепрёт, – угрюмо высказал Андрей, поднимая ворот шубы. – Здоровый, косая сажень в плечах.

– Твоя правда, брат, – Митя выпрямился, поглядывая на Софью. – Бартенев тоже крепок, но Николашка сильнее.

– А ну цыц, – прошипел Михала Ильич. – Колька пороху не нюхал, а выйдет супротив вояки. Алексей сколь лет на войне пробыл, да и близ императора. Поднаторел.

– Дяденька, – восторженно прошептала Софья, – а ты видел царя Петра?

– Видал, – кивнул опекун. – Пётр Алексеич собственноручно вручил мне грамотку и наделил землей. Глинские – это хлеб, а стало быть, провизия для армии.

Барышня кивнула и вмиг забыла дядькины слова: интересно вокруг, шумно и многолюдно. Девичье любопытство пересилило, заставив крутить головой во все стороны, разглядывать дворянских жен и дочерей, а вместе с ними и сыновей известных семейств. Софья еще не утратила надежды на удачное замужество, а потому опомнилась и встала так, чтоб выглядеть красивее: выпростала белую ручку из муфты и выставила нарядный сапожок из-под юбки. Знала, плутовка, что ножка у нее маленькая да ладненькая, а нижняя юбочка – белее снега.

– Вырядилась, – проворчал Андрей, обернувшись к Софье. – Лучше б дома сидела.

– Полно, братец, не ругайся, – отмахнулась барышня и чуть сдвинула шапочку, чтоб из-под нее выбивались волосы, какими она гордилась: густые пряди красиво лежали на ее головке и блестели на рассветном солнце. Она не раз и не два благодарила того, кто вразумил царя Петра, и парики остались в прошлом: их барышня не любила, считая смешными и ненужными. Теперь же Софья видела взгляды молодых чародеев, радовалась им, словно дитя; глаза ее сияли, улыбка не покидала личика, на каком явственно читался восторг юной девицы, знающей, что хороша собой.

Глава 5

Две недели спустя

– Софьинька, мне б лент для прически, – в комнату заглянула Люба Глинская. – Нынче ассамблея, а я захлопоталась. Куафёр* опоздал, так еще и ленты все никудышные. Послала я Фиму купить, да она принесла не те.

– Зайдешь, Любаша? – Софья знала, что откажется, но не позвать не могла: дружили в детстве, ели из одной миски и откусывали от одного пирога.

– Нет, милая, не могу. Отец рассердится, – Люба тревожно оглядывалась.

– Дам, – Софья кинулась к сундуку, вынула пучок лент. – Возьми и вплети в волосы вот эту. Слыхала, юбки у тебя с золотым шитьем, так она подойдет. И надень матушкины серьги, уж очень тебе к лицу. А кружево бери старое, белоснежное не нужно.

Люба взяла подарок, собралась уйти, но вернулась и крепко обняла Софью:

– Спасибо тебе, – сказала сердечно. – Ты уж прости, но батюшка не велел...

– Знаю, – Софья пригладила волосы надо лбом кузины. – Ступай, не серди Михайлу Ильича.

Затворив дверь за кузиной, Софья вздохнула и пошла к окошку: алый закат причудливо красил снега, играл последними лучами на маковке Ильинской церкви. Девушка неотрывно смотрела на улицу, но лишь для того, чтоб не чувствовать себя одинокой и покинутой: Глинские собирались на ассамблею в честь именин Юрия Чулкова, а ее оставляли дома, ровно так, как делали это всегда. Михайла Ильич знал, что Софьюшка печалится всякий раз, когда такое случается, и баловал ее: то колечко принесет, то платочек шелковый.

Софья подаркам радовалась, но и знала, что счастья было бы больше, реши он взять ее с собой. Она совсем не понимала его замысла, а он не спешил ей объяснять. Был день, когда барышня спросила, отчего он прячет ее. Опекун снова смотрел с жалостью, не сказав ей правды: отговорился тем, что бережет ее и боится потерять.

Как по мыслям барышни, дверь ее комнаты тихо отворилась, и на пороге показался дядька:

– Синичка, я к тебе с хорошей вестью, – улыбнулся. – Нынче получил письмецо от Кутузовых, зовут тебя в гости. Да не просто так, а для дела. У них дочка в возраст вошла, а пестовать некому*. Ты бы пожила у них хоть с месяц, научила б ее чему. В доме сыновья да дочка, сам хозяин и вдова его меньшого братца, Вера, она читать-то умеет, пишет кой-как, а вот по гиштории и прочему дамскому – плоха.

– Дядюшка... – Софья обомлела, – да как же? В Щелыково?

– Поедешь, перечить не смей. Или хочешь опять одна в комнате сидеть? Поезжай, там лес кругом, тишина и лепота. Род Кутузовых крепкий, сберегут. А к исходу декабря вернешься, так свожу тебя на огненную потеху*, – дядька подошел и крепко обнял воспитанницу. – Еще год, да наш.

Софья затревожилась, затрепыхалась в теплых дядькиных руках:

– Отчего же год?

Он замялся с ответом, снова глядел жалостливо: брови его изогнулись печально, а плечи поникли, будто упал на них тяжкий груз.

– Дяденька, отчего? – Софья дергала его за выходной камзол.

– Так невеста ты совсем. В любой день посвататься могут, – сказал Михайла Ильич и отвел взгляд.

– Так ты меня для того посылаешь? Чтоб найти жениха? – Софья округлила глаза. – Дядюшка, да глушь там! Думаешь, просватают за старшего Александра? Дядюшка, не отдавай Кутузовым!

– Не тревожься! Что ты, что ты, – Михайла Ильич снова обнял и погладил по волосам. – Обещаю, не отдам! Веришь мне?

Софья вздохнула легче, поверив опекуну, а потом и восе улыбнулась:

– Ужель одну отпустишь?

– Отпущу, синичка, отпущу, – шептал дядька. – Ехать надо, тут споры твои не помогут.

Барышня задумалась: маленькое приключение виделось ей теперь не таким уж и страшным. Одно смущало Софью Петти: угрюмый Алексей Бартенев, какой жил в усадьбе Щелыково. Но даже это не испортило ее настроения, которое сменилось с тревожного на восторженное: она уже предвкушала путешествие и даже стала чуточку счастлива.

– Так месяц пройдет быстро, дядюшка, – улыбнулась девушка. – А огненную потеху очень хочется посмотреть! Точно ли? Отведешь?

– Отведу, слово даю! – улыбнулся и опекун. – Собирайся, синичка. Пришлю к тебе Фимку, сложит сундуки. А заберу из Щелыково сам, да на тройке.

– Спасибо, дяденька! – Софья взвизгнула радостно. – Ой, сколько всего надо собрать! Боюсь, ночи не хватит.

– Справишься. Ты у меня бойкая, – хохотнул дядька. – Отправлю с тобой Герасима. Знаю, привечаешь его.

– Правда? – тут Софья и вовсе обрадовалась. – Дай тебе Бог, Михайла Ильич!

– Ну все, все, – дядька повеселел. – Утром будь готова. Весь день в пути, надо успеть засветло.

После ухода дядьки Софья принялась хлопотать: выбрала лучшие наряды, но не забыла и о теплой шубке, и о шапочке. Вскоре в комнатку зашла Фима, сложила все в сундук и крикнула Анисима, чтобы снес его в переднюю.

Ужинать Софья не пошла, осталась у себя. Поначалу ела в охотку, а вот потом одолели мысли, каких она не ждала и не просила. Отложив вилку, барышня прошлась от стены к стене, потом вовсе заметалась, а уж в ночи не удержалась и побежала за советом к своему приятелю, думая, что резвый его ум будет как нельзя кстати.

Спустилась по лестнице, толкнула дверь в людскую и на пороге столкнулась нос к носу с Герасимом:

– На ловца и зверь бежит, – Софья сделала ему знак молчать и потянула за рукав в темную нишу. – Герася, спросить хотела, не странно ли, что дядюшка вдруг начал выпускать меня из дому?

– Вот за тем я к вам и шел, – мужик нахмурился, глаза его блеснули ярко и тревожно. – То запирал, то одну по городу в колымаге отпустил. Еще и на баталию повез, а нынче вон в Щелыково посылает. Софья Андревна, вас не на смотрины ли к Кутузовым?

– Михайла Ильич обещал, что не отдаст, – барышня покачала головой. – Ему верю. Но с чего бы вдруг он перестал меня прятать? И зачем прятал по сию пору? Герася, неспокойно мне. Я поначалу обрадовалась, а теперь все как-то о плохом думается.

– Слыхал я, что Кутузовы недобрые, – Герасим зашептал. – Говорят, у них в усадьбе ключ бьет из-под земли, и вода в нем не мерзнет даже в лютый мороз. Еще говорят, что там на дне лихо живет.

Глава 6

Бартенев тоскливо оглядывал густой лес, время от времени смахивая с лица снег, какой валил крупными хлопьями. Путь его из Кинешмы в Щелыково начался с рассветом, да все никак не заканчивался; дороги замело, конь шел медленно: устал, равно как и седок.

– Да чтоб тебя... – ругался Алексей, пытаясь удержать вороного. – Эй, Яшка, не балуй!

Вороной, услышав свое имя, тряхнул лобастой башкой, но выправился и пошел легче, будто хозяйское слово подарило силенок, и вскоре вывез на просвет меж елками, а затем – на широкую дорогу, какая вела аккурат к усадьбе Кутузовых.

– Успели засветло, Яшка, – сказал Бартенев коню. – Молодец, не подвел.

Высказав, Алексей чуть поник, но и быстро выпрямился: в Щелыково не хотелось, но долг понукал. Подстегнув вороного, Бартенев устремился вперед, проехал мимо рощицы у Голубого ключика, а через время уж спешивался у крыльца крепкого дома Кутузовых.

Усадьбу отстроили года два тому, когда Алексей дал денег дядьке, устав от его нытья и жалоб. Тогда все и началось: дай того, дай сего. Не то чтобы Бартенев был жаден, просто не терпел захребетников, какими быстро стали Кутузовы при его богатстве: службу оставили, дел не делали, а жили в лени и достатке, которого стяжали не сами. Алексей по природе своей был деятелен, и искренне недоумевал, когда не видел того же в других. Впрочем, с возрастом к нему начало приходить понимание, что не все люди одинаковы.

– Лексей Петрович! – навстречу выскочил мужик из дворовых и принял поводья. – Думали, не доберетесь. Снега-то какие, снега!

– Здравствуй, Родя, – Бартенев кинул слуге монетку. – Все ли дома?

– А как же, – мужик поклонился. – И Василий Иваныч, и Вера Семеновна. И братцы ваши тоже тут. И барышня в светелке сидит.

– Барышня? – Алексей задумался, но понял, что Родька говорит о кузине Ксении. Одно удивило, что не назвал ее по имени-отчеству, как делал это всегда.

Не сказав более ни слова, Бартенев шагнул на крыльцо, толкнул дверь и вошел в переднюю.

– Алёшка, ты ли? – с лестницы спускался дядька, глава рода Кутузовых. – Чего ж тебя понесло в такую пургу?

– И я тебе рад, – неприветливо отозвался Бартенев. – Как тут?

– Да никак, – дядька Василий скривился. – Потом обговорим.

Кутузов махнул рукой и ушел, оставив племянника одного в передней. Алексей нахмурился, но решил не злиться на дядькин «радушный прием».

– Эй! Кто здесь есть?! – крикнул людей, и вмиг возле Бартенева оказались прислужники: кто снимал шубу, кто тянулся взять шапку, кто стаскивал рукавицы. После Алексей приказал подать горячего взвара и пошел по лестнице, сердито топая по ступенькам: не нравилось в доме, не лежала душа.

Дойдя до своей двери, взялся открыть, да услыхал знакомый голос:

– Верочка, да как же так? Ужель и горки нет? Сколько снега, и все впустую.

Алексей вздрогнул, узнав веселый смех Софьи Петти, и на миг ему показалось, что это помутнение от усталости: присутствие бойкой барышни в Щелыково было событием таким же невозможным, как корабль с крыльями.

– Ой, Софьинька, и я бы прокатилась! А не приказать ли нам горку? Сей миг пойду в людскую, скажу Егорке, чтоб накидали к утру, – смеялась Вера, вдова Кутузовская.

– И я хочу! – послышался капризный голос Ксении.

– Вот вместе и пойдем распорядиться. Ступай за мной, Ксюша, – ответила Верочка.

Бартенев быстро шагнул в свои покои, прислонился к дверному косяку и смотрел, как выходят к лестнице его родственницы и, переговариваясь, спускаются вниз. После вышел и огляделся, уповая, что Софья Петти ему всего лишь померещилась и не более того. Однако прогадал: раздались легкие шаги на женской половине, а потом показалась и сама барышня.

Бартенев с трудом верил своим глазам: Софья была столь же чужеродной в доме Кутузовых, сколь и тот корабль, какой он поминал ранее. Изящная и нарядная девушка сияла улыбкой, глаза ее блестели, а вместе с ними и волосы, собранные в замысловатую прическу.

Пока Алексей разглядывал барышню, думая, как ему поступить, она заметила его:

– О, майн готт, какая встреча, – Софья улыбнулась так, будто увидала леденец. – Алексей Петрович, что ж это вы застыли? Не узнали меня? Экий вы не обходительный кавалер.

– Узнал, – выдавил из себя Бартенев. – Оттого и застыл.

– Шарман, – она присела в поклоне. – Так и будете молчать, словно мы незнакомы?

– Скорее наоборот, – Алексей опомнился и шагнул навстречу сияющей Софье. – Буду молчать, потому что знакомы.

– Фу, как неучтиво, – она сделала пару легких шагов и остановилась напротив него, глядя весело и игриво. – Полно, сударь, не будьте таким мрачным, иначе я подумаю, что вы не рады меня видеть.

Бартенев знал, что она пытается с ним играть, напустив на себя вид кокетливый и легкомысленный, но даже зная, поддался на ее простую уловку и не смог отвести взгляда ни от синих ее глаз, ни от белоснежной шеи, какая виднелась из-под тончайшего шелкового платка на ее груди. Он с трудом удержался от улыбки, тряхнул головой и спросил то, о чем нужно было спросить с самого начала:

– Зачем вы здесь, сударыня?

– Верх галантности, – она потешалась. – Сударь, и я рада встрече. На случай, если хотите знать, то я в здравии. А как ваше здоровье?

– Галантности я вам не обещал, – Бартенев невольно посмотрел на ножку барышни в нарядном ботинке, которую та нарочито выставила вперед. – Так что за дело у вас в Щелыково?

– Успокою вас, – она засмеялась и вполне искренно. – Я тут по делу, которое не имеет к вам никакого отношения.

– Аминь, – сказал Бартенев. – Тогда добро пожаловать, сударыня.

– Сердечно вас благодарю, – она улыбнулась, но через миг стала серьезной, пристально глядя на него: – Алексей Петрович, вы, должно быть, устали с дороги. Простите, я заговорила вас совсем. Продрогли? Вам бы горячего, я мигом прикажу подать.

Она уже метнулась к лестнице, а Бартенев все еще стоял, изумленный ее нежданной заботой и переменой в настроении. Впрочем, через миг он опомнился:

Глава 7

– Доброго вам утречка, Алексей Петрович, – Софья вошла в столовую и присела в поклоне.

– Сударыня? – Алексей поднялся, изумившись приходу барышни: в семье Кутузовых не было ранних пташек, и зачастую ему приходилось завтракать в полном одиночестве.

– Ой, а что это у вас с лицом? – она засмеялась счастливо, будто получила в подарок сахарную голову. – Признаться, я считала вас суровым человеком, а вы так мило изгибаете бровки.

– Софья Андревна, не стоит оттачивать на мне свое кокетство. Примите мой совет и тогда, быть может, мы станем друзьями, – Бартенев дождался, пока барышня присядет и сел сам.

– Друзьями? – она посмотрела странно, но ничего дурного в ее взгляде не было, лишь удивление и блеск, причину которого Бартенев не смог угадать.

– Хотите быть врагами? – спросил и пригубил ягодного взвара.

– Я? – она снова стала жеманной Петти и хлопала ресницами. – Побойтесь Бога, Алексей Петрович. Ну кто я против вас? Так, пылинка.

– Не прибедняйтесь, – он спрятал улыбку.

– Вы, сударь, все время клевещете на меня, – она взялась за ложку и положила на свою тарелку горсть каши.

– Сударыня, мне не послышалось? Вы назвали меня клеветником? – он нахмурился, но лишь для того, чтобы напугать барышню.

– Ой... – она замерла на миг, но вскоре улыбнулась: – Ну уж простите, что на уме, то и на языке. Не сердитесь, голубчик.

– Софья Андревна, я сражен вашей дерзостью, – Бартенев веселился, чего давно с ним не случалось.

– А я сражена вашей галантностью и деликатностью. Теперь понимаю, отчего вы живете здесь, в глуши.

– И что же вы понимаете?

– Что ваша галантность и деликатность надежно спрятаны в Щелыково. А потому никто не обижен, и все счастливы.

– Теперь я понял замысел вашего опекуна, Софья Андревна. Он отправил вас в глушь, чтобы дерзость ваша цвела буйно, но вдали от его дома.

Барышня не ответила, прожевала кусочек пирога, после поморгала и...засмеялась. И тут же случилось то, что можно назвать чудом: Бартенев хохотнул в ответ, чем еще больше развеселил Петти.

– Ох, – она утерла смешливые слезы платочком, – Алексей Петрович, багодарствуйте. Приободрили меня.

– Сдается мне, что вы явились сюда вполне бодрой. Не переусердствуйте.

– Не портите мне утро, сударь, – Софья оглядывала стол. – Так хочется кофею.

Бартенев едва не сорвался с места, чтобы бежать ей за кофеём, но сдержался и высказал ехидно:

– Сударыня, я слышал, и не раз, как громко вы умеете кричать. Позвольте, помогу советом: нужно просто позвать прислугу, – он обернулся к двери и крикнул: – Настасья!

– Чего изволите? – испуганная девушка вошла в столовую.

– Кофею подай.

– Слушаюсь, – Настасья отошла к буфету – гордости хозяина дома – и налила в тонкостенную чашечку густого и темного кофея, после с почтением поставила ее перед барышней Петти и выскочила за дверь.

– О, мон дьё, – Софья восторженно прижала руки к груди. – Месье Бартенев, а вы умеете быть обходительным. Вот если бы еще молча, так и совсем хорошо.

– Да и вы не лишены приятности, сударыня, особо, когда держите язык за зубами. Вот вам и ответ: будем молчать – станем друзьями.

После своих слов он принялся смотреть на девицу, а она удивила: ее брови дрогнули, на краткий миг печально изогнулись, а в глазах промелькнула обида, да та, какая встречается у малых детей, когда им не отдают гостинцев.

– Софья Андревна... – начал было заинтригованный Бартенев.

– Я не против дружить тихо, – она уже улыбалась, и только печаль на дне ее синих глаз выдавала давешнюю обиду. – Хорошего вам денечка.

Алексей смотрел, как она встает из-за стола и легким шагом идет к двери. Он уж и сам был не рад пикировке, какая случилась меж ними, и заставила барышню Петти покинуть его.

– Чем вы займете себя? – спросил, чтоб удержать.

– Я? – она обернулась и взялась за створку двери, став похожей на статуэтку. – Хочу пройтись по усадьбе, люблю, когда в мороз под ногами снег скрипит. После – урок с Ксенией Васильевной. Нынче у нас гиштория и французский. А уж к полудню на горку, сами знаете. А после обеда хотела почитать книжицу, с собой прихватила из Костромы. Да и Вера Семёновна ждет моей помощи с гардеробом, обещалась ей. Ну, а ввечеру ужин, потом еще письмецо написать дядюшке, отправить с оказией. И еще...

– Достаточно, сударыня, – Бартенев встал и подошел к ней. – Я догадался, что вы особа деятельная.

– Неужто опять не угодила? – она склонила голову к плечу и накручивала локон на тонкий пальчик.

– Отчего же? Напротив. Мне нравится ... – он умолк, поняв, что сказал лишнего.

– Оу, мсье Бартенев, что же вы замолчали? – она сделала крохотный шажок к нему и посмотрела хитро. – Что же вам нравится? Или кто?

– Не обольщайтесь, – Алексей не без удовольствия смотрел в синие глаза Петти. – Мне нравится, что вы не лежебока.

– Какой изысканный комплимент, – она лукаво улыбалась.

– Это задаток, сударыня, – Бартенев не сдержал улыбки: Софье удалось сделать его утро приятным.

– Так-так-так, – глаза Петти засияли любопытством. – Что вам нужно, Алексей Петрович?

– Самая малость. Вы сказали, что будет урок французского, стало быть, язык знаете. Вот и переведите для меня письмо. Второго дня прислали, а я не разобрал написанного. Сплошь вензеля да росчерки.

– С радостью, – она улыбалась искренне и без притворства, какое Алексей угадывал мгновенно. – Так велите отнести в мои покои, я перепишу для вас. Обещаю, сударь, без вензелей и росчерков.

– Весьма обяжете.

– Это начало крепкой дружбы? – она опять хохотала, тем и заставляла Бартенева улыбаться.

– Попытка – не пытка, сударыня. Дерзайте, – Бартенев улыбался с видом превосходства, но ровно до тех пор, пока не получил ответ барышни Петти.

– Да тут и дерзать нечего, – Софья улыбалась медово. – Вон уж и улыбкой цветете, и одолжения просите. Да и словоохотливы стали раз в десять против прежнего. Алексей Петрович, голубчик, напрасно вас называют Щелыковским лешим, вы на редкость обходительный кавалер.

Глава 8

– И-и-и-эх! – Софья, уж в который раз, катилась с ледяной горы, задыхаясь от смеха, от шальной воли и радости. – Герася! Лови!

– Софинька, отойди! – Верочка стояла на вершине горки, готовясь съехать вниз. – Отойди!

– Сейчас! – кричала барышня, поспешно отползая. – Герася, подай руку, голубчик. В юбках запуталась.

– Оп! – мужик подхватил Софью и поставил на ноги. – Вся в снегу. Разве ж так можно? Простынете!

– Ай! – она махнула рукой на ворчливого и снова побежала забраться на горку.

Софья оскальзывалась, падала и снова поднималась. И все с хохотом, с криками, на какие отвечали ей и румяная Верочка, и Ксения, утратившая свою угрюмость.

– Софья, гляди как я! – Ксюша разбежалась и поехала с горы на животе; ее юбки, как и предсказывал Василий Иванович, поднялись высоко, открыв ножки в теплых вязаных чулках, облепленных ледяной крошкой.

– И я! И я так хочу! – Софья с хохотом упала на ледяную горку, оттолкнулась руками и помчалась вниз; снег залепил лицо, попал к рот, но не смог унять ни веселья, ни радости от простой потехи средь солнечного морозного денька.

Барышня катилась, не замечая того, что к горке подошел сам Кутузов да вместе с сыновьями и племянником; он ругался, попрекал Веру и Ксюшу непотребством, но как-то все без злобы, скорее по привычке ворчать, какая была у всех поживших людей.

– Софка, что ж творишь?! – кричал Василий Иваныч. – Сашка, а ты куда?! Сдурел?! Не дитятя, чтоб с горы кататься! Гляньте, вы только гляньте на него! Федька, орясина, стой! Куда полез?! Взбесилась молодежь! Вот я вас ужо!

Софья скатилась, подскочила и утерла рукавицей залепленное снегом личико, а после долго смеялась, глядя на неповоротливого Кутузова, какой оскользнулся и упал в сугроб.

– Ой, батюшка Михал Иваныч, что ж вы? – Родя тянул хозяина, поднимал. – Не ударились?

– Отстань, Родька, – Кутузов отряхнулся и хохотнул. – А ну будя! Извалялись все! Обедать пора! Домой ступайте, бесноватые!

– Василий Иваныч, голубчик, позвольте еще разок скатиться! – протараторила Софья и бросилась к горке. – Я мигом!

– Куда?! Софка, стой! Алёшка, лови ее, лови! – кричал Кутузов со смехом. – Расшибется еще!

– И-и-и-и-эх! – барышня мчалась с горки, раскинув руки в стороны, а когда остановилась, поняла, что ткнулась ногами в чьи-то меховые сапоги.

– Софья Андревна, снова вы? – ехидно сказал Бартенев, стоя над ней. – Вид у вас, прямо скажем, потрепанный.

– Алексей Петрович, и я счастлива нашей встречей, – Софья, обессилев, лежала у ног Щелыковского лешего и была совершенно довольна. – Однако сделайте милость, отойдите. Из-за вас солнца не видно.

– Не капризничайте, – попенял Бартенев. – Вы, вижу, сменили парчу на шерсть? Неужто в вашем гардеробе есть грубые ткани? Вот уж не поверю, что девица, которая пахнет фиалками, решила надеть простое платье.

– Откуда ж в вас столько желчи, голубчик? – смеялась барышня Петти. – Может, и вам с горки прокатиться? Глядишь, и выветрится стариковское.

– Увольте, сударыня, – Алексей нагнулся и поднял легенькую девушку. – Я оставил такие забавы в прошлом.

– Да что вы говорите? – Софья отвела от лица растрепанные волосы. – И чем же теперь себя радуете? Ужель, полынной настойкой? Нет, наверно, подъязычными горошками*. Животом маетесь? А я давно догадалась.

– Правда? – он подозрительно прищурился. – И как давно?

– А еще в калашном ряду, когда увидала вас впервые. Вы так сморщились, что я сразу поняла – болеете, – Софья приподняла юбки и пошла за семейством Кутузовых, какие уж взошли на крыльцо дома. После оглянулась на Герасима, какой следовал за ней неотступно, но держался поодаль.

– Сколько чести, и все мне одному. Смотрели на меня, сударыня? Не скажу, что польщен, – Алексей подхватил барышню под локоток: она поскользнулась.

– Мерси, – Софья улыбнулась. – Так вы и сами жгли меня взором. Это я только потом узнала, что любите подслушивать и подглядывать. Алексей Петрович, вы точно воин? Не соглядатай? А так похож, так похож.

– Сударыня, не вынуждайте меня рассказывать, на кого похожи вы, – Бартенев помог барышне забраться по ступенькам и отворил для нее дверь, дождался, когда войдет в переднюю, и последовал за ней.

– И так знаю, – она помахала рукой беспечно. – Вертихвостка, болтушка.

– Отнюдь, – Алексей скинул шубу на руки выбежавшему Родьке. – Вы, Софья Андревна, неуемная стихия. А это пострашнее вертихвостки и болтушки.

– Оу, месье Бартенев, какой комплимент, – барышня отдала шубку служанке Настасье.

– Нет, мадемуазель, это не комплимент, это вызов, – Бартенев усмехнулся. – Я не люблю хаоса, а вы его живое воплощение.

– Как поэтично, – Софья прижала ручки к груди и томно вздохнула. – Вам бы вирши складывать.

– До обеда не складываю, – Алексей пошел к лестнице. – Приходите вечером, может, напишу пару строк.

– О, мон дьё, – Софья не сдержала смеха, представив себе Бартенева с пером в руке и слезой во взоре. – Какая неожиданность.

– Сам в изумлении, – развел руками Алексей и ушел.

Софья еще немного постояла в передней, улыбаясь, но все ж опомнилась и поднялась к себе. На столике увидала письмо, о каком просил Бартенев, и взялась прочесть.

– Се манифик, – смеялась девушка. – Сколько тюков? Ну и ну...

Она торопливо переоделась, скинув простое шерстяное платье и надев побогаче, присела за стол и взялась за перо. Совсем скоро перед ней лежал исписанный листок с переводом, но без росчерков и завитушек. Софья полюбовалась на дело рук своих, а после, поддавшись искушению, капнула на бумагу фиалковыми духами и лишь для того, чтобы позлить Щелыковского лешего.

– Вот так-то, Алексей Петрович, – она показала язык письмецу и аккуратно сложила его, прижав сверху книжицей.

Софья слышала шаги за дверью, голоса Верочки и Ксении, понимая, что пришло время спуститься к обеду, но отчего-то не нашла в себе сил. Вместо того, чтоб идти в столовую, барышня подошла к окну и принялась глядеть на заснеженные деревья, на сугробы, что сияли нестерпимой белизной. Софья не совсем понимала своих чувств, какие странным образом противоречили друг другу: ей не понравился дом Кутузовых, но очень полюбилось Щелыково. Усадьба напоминала девушке еловую ветку, какая раскинулась на земле, пятная твердь флигелями, амбарами и хозяйской доминой – темной и неприветливой. Некстати припомнила барышня и похороны, и могилы, какие укрывали лапником в память о том, что много есть вечного, но только не людская жизнь.

Глава 9

– Софинька, как же мило! Умеешь ты принарядить!

Бартенев снова подслушивал, но теперь уж невольно, не нарочно: вышел из дома, чтоб пройтись до заката и продышаться, а увидал Веру и барышню Петти, какие чинно прогуливались по аллее.

– Верочка, а и ты хороша, – улыбалась Софья. – И всего-то надо было убрать из гардероба серое. Шубка у тебя – загляденье!

– Это покойный муж дарил, – Вера поникла. – Ушел до срока. Царствие Небесное.

– Любила его? – барышня изогнула брови, будто собралась рыдать.

– Уважала, – ответила молодая вдова с запинкой. – Он сильно старше был.

– На сколько?

– На тридцать лет, – вздохнула Вера и отвернулась от барышни Петти. – Меня отдали ему, чтоб рассчитаться с долгами. Матушка и батюшка остались при своем имении, избавились от нищеты. Да и братец меньшой получил наследство какое-никакое. А я...

– Что ты?

– Притерпелась, – Вера тяжко вздохнула. – С мужем прожила всего годок, нынче вдовствую. Полно, чего ж вспоминать теперь. Я рада тебе, Софинька. С тобой, будто легче вздохнула. Да и Василь Иваныч повеселел. А Алёша-то, Алёша! Я и не слыхала, чтоб так много говорил.

Тут Бартенев скривился, словно отведал кислого, и решил уйти подальше, чтоб не услышать того, что лишний раз напомнило бы о разрушительной стихии Петти. Он злился, отказываясь принять мысль, что и сам радовался Софье, а еще хуже – всякий раз, выходя из своих покоев, шел туда, где слышался ее голос. Нет, он не чурался дамского общества, просто не любил девиц жеманных и лицемерных, а все это воплощалось в девице Петти. Однако Алексей чувствовал, что за этой шелухой скрывается искренняя и сердечная девушка, которая изредка проявляет себя, особо, когда забывает кокетливо хлопать ресницами.

– Вера, – бубнил под нос Щелыковский леший, – ну ты-то чего? Алёша, Алёша! А что я? Ты попробуй не засмейся, когда эта стихия хохочет!

Бартенев брел меж сугробов, какие за закатном солнце отливали красным и блестели не хуже начищенного серебра. Он не заметил, как вернулся к усадьбе, а пройдя по заднему двору, услыхал голос Петти, и не думая шагнул навстречу.

Среди двора стояли Вера и Софья: вдова указывала мужикам, а те, вроде как, отнекивались.

– Семён, отчего же накидали сюда? – Вера указывала на короба, сваленные у конюшни. – Снесите под крышу.

– Вера Семённа, так ить... – чесал в бороде сутулый мужичок.

– Что еще? Снесите, говорю, – Верочка указывала, как умела, но по добросердечию не могла повышать голоса, и Бартенев об том знал.

Алексей тихо приблизился к собранию и встал за спинами дам, недобро глядя на мужиков, какие вмиг поснимали шапки.

– Снести, – сказал и глядел, как дворовые шустро бросились выполнять наказ.

– Ой, Алёша, спасибо, – Верочка просияла улыбкой. – Неслухи, препираются.

– Иным разом мне говори, – кинул Бартенев.

– Дай тебе Бог, дружочек, – Верочка снова улыбалась, но через миг спохватилась: – Ох, сейчас Василь Иваныч попросит полудничать! Софинька, мне по делам, тебя Алёша проводит.

Вдова быстро засеменила к дому, оставив во дворе Бартенева и Петти, какая обернулась к нему и хихикнула. С того у Алексея опять скривилось лицо, а в голове промелькнуло: «Начинается».

– Сударыня, откуда веселье? Вы уж скажите, вместе похохочем, – сказал и грозно нахмурился.

– Ой... – она сделала испуганный вид. – Сударь, какой хохот? О чем вы, не пойму? При вас и дышать-то боязно.

– Опять врете, Софья Андревна. Боялись бы, ушли вместе с Верой. Дайте догадаюсь, вам что-то от меня нужно. Так говорите напрямую, к чему эти ужимки?

– Правда? – она встрепенулась и подалась к нему. – Алексей Петрович, голубчик, а не возьмете ли на кулачные моего человека? Герасим не подведет.

Бартенев слегка ослеп от сияния ее глаз – синих и ярких, – но не поддался, не дрогнул:

– А какая ваша выгода? Опять ставки будете делать?

– А если и так, вам-то что? – она рассердилась и отвернулась. Алексею только и осталось, что любоваться долгой ее косой.

– Софья Андревна, вы нынче а-ля рус? – неожиданно для себя спросил Бартенев, и тут же прикусил язык.

– Вот уж не думала, что вам есть дело до моей прически, – она снова обернулась и посмотрела лукаво. – А-ля рус. Верочка надоумила. Правда, я хороша?

Она прошлась перед ним нарочито кокетливо, подбоченясь, а вдобавок перекинула косу на грудь.

– Промолчу, пожалуй, – Алексей нахмурился. – Не хочу вас обидеть.

– О, мон дьё, – она закатила глаза. – Алексей Петрович, вы же совершенный бирюк.

– А это как вам угодно, сударыня. Оревуар, – сказал и пошел себе к дому, слыша, как торопливо Софья сменит за ним и ворчит себе под нос.

В передней он скинул шубу и шапку на руки подскочившему Родьке и, не оглядываясь пошел в малую гостиную, где – он знал – светлее всего. Там уселся за стол, приказал нести себе чернил и бумаги, а после занялся перепиской, какую долго откладывал. В тот миг, когда он подумал о горячем сбитне, двери в гостиную распахнулись, и на пороге показалась Софья с подносом в руках.

– Алексей Петрович, не желаете ли перекусить? – она легко прошлась до стола, поставила перед ним поднос и склонилась так, что косынка на ее груди разошлась.

Бартенев знал наверно, что не нужно смотреть на девицу Петти, что не следует поддаваться ее кокетству и уловкам, но не выдержал, прикипев взором и к ее белой шее, и к очаровательному личику.

– Сбитень с кардамоном, душистый, – Софья тихонько щебетала, выставляя на стол кружки, сбитницу и тарелочку с пирогами. – А вот еще и пирожки с ягодой. Любите, Алексей Петрович? Угощайтесь, голубчик.

– Это вы так о своем человеке хлопочете? – Бартенев откинулся на спинку кресла.

– Что ж сразу о нем? О вас, сударь, только о вас, – она легкой походкой отошла от стола, обернулась и встала так, чтоб привлечь его внимание: ножка выставлена из-под нарядной юбки, белая ручка на отлете ладошкой вверх, а коса, какой он давеча любовался, перекинута на высокую грудь.

Глава 10

– Настасья, где ты там? – Бартенев приоткрыл дверь своих покоев. – Отыщи рукавицы*.

– Бегу, Лексей Петрович! – девушка метнулась к лестнице, подобрав подол. – Я мигом!

Алексей же вернулся в комнату, походил чуть и, не удержавшись, выглянул в окно, будто зная, что увидит барышню Петти. Угадал! Девица стояла рядом со своим широкоплечим Герасимом, хохотала и махала на него рукой. Мужик в ответ широко улыбался и подмигивал.

– Вот оно как, – покачал головой Бартенев. – К завтраку не явилась, сбежала к ушлому.

Пока он ворчал, в дверь тихонько вошла Настасья и положила на стол меховые рукавицы и шапку, какую Бартенев всегда надевал на кулачные. Не то чтобы он верил в приметы, больше полагаясь на умение, но привычек перед боем не менял, чтоб не думать о мелочах в погоне за победой.

– Лексей Петрович, а нельзя ль мне с вами вон хоть до деревеньки? – робко попросила Настасья.

– Ступай, – кивнул Бартенев, взял шапку, рукавицы, накинул на рубаху тулуп и вышел. Бодро сбежал по лестнице, а в передней встретил братьев и дядьку, какой с довольным лицом шептал что-то на ухо Алексашке.

– О, как, – Кутузов обернулся к племяннику. – Молодцом! Глаз-то блестит, вижу. Поставлю на вас, так не подведите меня, упирайтесь. Супротив Щербатовские, а они ребята крепкие, да и ловкости не занимать. Уж какой год хлещутся на Мере.

– Алёшка, я встану справа, – дюжий Фёдор хрустнул кулаками. – Давно хотел поквитаться к Ванькой Щербатовым. Его тоже, чай, туда воткнут.

– Добро, – кивнул Бартенев. – Алексашка, ты на левый фланг. Держи сколько есть сил, не давай смять. И мужикам скажи, чтоб старались.

– Сделаю, – старший толкнул дверь и вышел в морозный день, какой едва занялся, осветил все неярким солнцем и посеребрил сугробы, каких за ночь намело раза в два против прежнего.

– Софка, уже щебечешь? – Кутузов неуклюже спустился с крыльца, путаясь в полах длинной шубы. – Вера где?

– Василий Иваныч, так собирается она. Должно, будет вскоре, – прощебетала барышня.

– Ну пущай, – Кутузов вдохнул морозного воздуха, прикрыв глаза. – Однако, студено. Софка, плат накинь, ухи отморозишь.

Бартенев сошел со ступенек позже всех и направился прямиком к Герасиму, решив, что пришла пора поговорить с мужиком, какой водил близкое знакомство с барышней Петти.

– На кулачках бился? – спросил, подойдя.

– А как же, – тот улыбнулся, да снова без почтения, нехотя, словно по приказу. – И в Масленную на Волге, и летом на пустыре возле кремля. Нанимался к купцу Ярыщеву, у него знатная ватага*.

– Встанешь рядом со мной, – Бартенев оглядел Герасима, оценив и долгие его руки, и ноги, какими он крепко упирался в твердь. – Опорным. Гляди в оба. Справа Фёдор Василич, он знает толк. Слева – Александр Василич, и вот за ним приглядывай. Начнут стенку сминать, так не зевай, спеши на подмогу.

– Угадали, Алексей Петрович. Опорным был в ватаге. А глаз-то у вас вострый, молодцом.

– А я просил твоего одобрения? – упредил голосом Бартенев, но лишь для того, чтоб оценить трезвомыслие нового бойца, с каким вскоре придется стоять плечом к плечу против стенки.

– Виноват, – мужик не обиделся, но и не замялся. – Удивился, вот и сболтнул лишнего.

– Не зевай там, – Бартенев оценил ответ ушлого. – Из деревни мужики будут, их знаю, не первый раз вместе бьемся. Твое дело – моя спина и левый край стенки. Соберешься сам на сам, не выходи против Бориски Хмурого. Одолеет. Вызывай Гусакова. Боец хороший, тебе чета.

– Благодарствуйте, сударь, – Герасим поклонился, теперь уж почтительно, от сердца, и это Алексей тоже оценил, отчасти поняв дружбу юной дворянки с простым: было в мужике достоинство, которым не каждый мог похвастать.

– Алёшка! – позвал Кутузов. – Пора!

Бартенев шагнул к возку, уселся, но не удержался и посмотрел на Софью, какая цвела улыбкой, блестела синими глазами и щебетала без умолку. Алексей принял безразличный вид, но не отпустил крохотного огонька внутри, какой согревал и радовал. Глядел на девушку, на долгую ее косу, какая пласталась по меховому кунтушеку, на шапочку, игриво сдвинутую набок, и на манкие румяные губы. Знал, что чуть ополоумел, но не стал корить себя за это: душа его вздрогнула и ожила, а сердце, словно осенний лист уцепившийся за ветку, готовилось оторваться и улететь, поддавшись неуемной стихии.

Одно лишь заставляло тревожиться и гнуть хмуро брови; сон, какой привиделся в самый смертный ночной час, крепко запомнился Бартеневу. Приснился покойный отец, бредущий меж сугробов, серое зимнее небо и стая ворон, что с жутким граем металась меж деревьев. Алексей смотрел на батюшку, не в силах вымолвить ни слова, а тот остановился, пронзил тоскливым взглядом и крикнул:

– Алёшка, тебе платить за грехи мои! – указал бледным перстом в сторону Голубого ключика. – Елену зови! Елену! Она простит! Она тебя узнает!

Алексей хотел шагнуть к отцу, да ноги увязли. Рвался, дергался, но не преуспел и проснулся. Долго потом сидел, глядя в окно, но так и не смог разгадать увиденного сна, а вскоре и вовсе позабыл о тревогах, услышав через дверь голос Софьи, какая позвала Настасью, а потом весело говорила с ней.

Вот и теперь, сидя в возке, к разговору не прислушивался, но смех Петти принимал остро, ярко и не без радости, какую про себя окрестил сердечной, и уж боле не препятствовал огоньку внутри, разгорающемуся сильно и жарко. Алексей, быть может, и хотел бы остудить и разум, и чувства, но сил в себе не нашел, зная, что стихии сопротивляться бесполезно: штормовое море оставляет в живых лишь тех, кто умеет оседлать волну, но никак не вставать против нее.

Меж тем кони лихо мчали меж высоких сугробов, позванивая бубенцами на ошейниках, поднимая снежную пыль, какая вихрилась и сверкала на солнце самоцветами. Деревья, покрытые инеем, то заслоняли солнце, то пропускали его лучи, какие слепили седоков и заставляли жмуриться. Вскоре показалась деревенька, где уж вовсю гомонила толпа, дудели пастушьи рожки и завывали гудки*. Со всех сторон летел задорный смех и шутейные перебранки, тех, кто нахваливал свою стенку.