Гордей

Глава 1. Гордей

Четыре тридцать утра. Небо над Лесной Гривой еще черное, только на востоке полоска свинцового, мутного света. Воздух холодный, пахнет прелой травой, дымом и землей.

Моя земля.

Я стою на пороге дома. Потягиваюсь. Кости хрустят, как сухие сучья. Тело, тяжелое, как мешок с цементом, понемногу просыпается. Сперва всегда так – ломота, нежелание. Потом – привычное движение. Пока жена и дети спят в просторной тишине, я уже на ногах. Царь в своем королевстве. Скучное, честное слово, королевство.

Обхожу. Это ритуал. Не для показухи – для себя. Чтобы почувствовать: все на месте. Никто не шарился ночью, ничего не сломалось. Сараи, длинные, темные, храпят спокойным дыханием спящих бычков. Трактора, вымытые вчера к вечеру, стоят приземистые и мощные. Настоящие железные кони. Зерносклад, пахнущий пылью и будущим хлебом. Все это – Свиридовское.

Мое. Моя ферма. Моя земля.

Та, что видят все. Та, из-за которой меня уважают и боятся. Потная, пахнущая навозом и соляркой крепость.

А есть другая крепость. Та, что в цифрах. Она не пахнет. Она холодная и тихая. Она живет в офшорных счетах, в договорах на поставку несуществующего сена по цене золота, в контрабанде мяса, которое теряет свою грязную историю в моих чистых цехах.

Она – моя настоящая сила.

Глубже, чем корни этих дубов на окраине поля. Прочнее, чем фундамент дома. Об этом не знает никто. Ни Людка, ни дети, ни мать. Особенно мать.

Подхожу к новому комбайну, пригнанному вчера. Железный монстр, краска еще блестит под росой. Кладу ладонь на холодный капот. Мощь. Осязаемая. Как и моя. Все думают, я всего добился каторжным трудом и кулаками. Пусть думают. Так проще.

С востока начинает литься свет, размывая черный край леса. Пора будить народ, начинать денек. Поворачиваюсь к дому и замираю.

По полевой дороге, той самой, что ведет от ее дома к ферме, идет она.

Ксения.

Идет не как обычно – не суетливо, не оглядываясь. Идет, как на парад. Прямо, четко, подбородок приподнят. Ветер с реки подхватывает ее распущенные волосы, темные пряди танцуют вокруг лица. На ней какая-то легкая кофта, не по-утреннему, и юбка, которая облегает бедра и колышется на ходу.

Красиво идет. Черт.

Мысль проскакивает резкая, незваная, как удар тока.

Красивая.

Не «племянница», не «дочь брата».

Женщина.

Молодая, с упрямым изгибом губ, с яростью в каждом шаге.

Ярость и молодость. Смертельная смесь.

Гоню мысли прочь. Грех. Стыд. Перед памятью брата, перед матерью, перед самим собой. Она – родная кровь.

Почти.

Но кровь эта, кажется, кипит в ее жилах, как самогон в плохо сделанном аппарате.

Она подходит ближе. Вижу ее лицо. Оно не просто сердитое. Оно искажено – губы сжаты в белую ниточку, брови сведены, глаза… Глаза горят таким чистым, неподдельным гневом, что на секунду мне самому становится не по себе. Талантливая актриса. Или… Нет. Только игра. Только.

Она останавливается в двух шагах. Пахнет от нее не деревней – чем-то городским, духами или мылом, свежим и вызывающим.

- Дядя! – ее голос режет утреннюю тишину, как стекло. – Ты совсем охренел?!

Я не успеваю рот открыть. Не успеваю сыграть свою первую реплику в этом ежедневном спектакле.

Щелкает хлесткий, оглушительно громкий звук. Белая вспышка боли на скуле. Мир на миг теряет цвет и форму.

Пощечина.

Не шлепок, не затрещина. Настоящая, с размаху, с вложенной всей силой ее хрупкого тела пощечина. Щека горит. В ушах звон.

Наступает абсолютная, гробовая тишина. Я чувствую, не видя, как замерли мужики у сарая, которые только подошли к рабочему месту. Как из окна конторы вывалились любопытные немногочисленные рожи. Весь мой мир, только что такой прочный и незыблемый, сжался до двух точек: жгущей, унизительной боли в лице и ее глаз. Серых, как дым перед грозой. В них нет страха. Нет даже злорадства.

В них – вызов.

Дикий, неистовый азарт. И что-то еще…

Что-то теплое и тайное, что проскальзывает в глубине зрачков на долю секунды, пока никто не видит, кроме меня. Взгляд не врага. Взгляд соучастника. Сообщника по преступлению, которое зовется нашей жизнью.

Внутри все сжимается в тугой, раскаленный ком. Не от злости. От этого взгляда.

Я медленно, очень медленно провожу ладонью по щеке. Кожа горит. Взгляд мой, чувствую, стал ледяным. Таким, от которого у самых дерзких мужиков кровь стынет.

Тишина вокруг давит. Все ждут, когда Хозяин взорвется. Когда он возьмет эту дерзкую девчонку и швырнет ее через весь двор.

Я делаю шаг вперед. Она не отступает. Дышу ей в лицо. Вижу, как вздрагивают ее ноздри.

Моей руке, огромной, покрытой шрамами и мозолями, будто самим собой нужно сделать только одно – схватить ее. И я хватаю. Но не за горло, не за плечо. За запястье. Тонкое, хрупкое, под тонкой кожей чувствуются резкие, маленькие косточки. Сжимаю. Не чтобы сломать. Чтобы почувствовать. Ее пульс бьется часто-часто – птичкой, прямо под моими пальцами. Она вскрикивает, но не от боли. От неожиданности.

Я наклоняюсь к самому ее уху. Мой голос выходит хриплым, низким, только для нее:

- Еще раз поднимешь на меня руку, племяшка… - весь мой гнев, все напряжение, вся эта чертова, безумная игра вливаются в шепот. – Вырву с корнем.

Отпускаю ее руку. Она отшатывается, хватаясь за запястье, на котором уже проступают красные следы от моих пальцев. В ее глазах не страх. Ни капли. Только тот же вызов. И странное, почти торжествующее ожидание.

Я отворачиваюсь от нее, спиной чувствуя ее горящий взгляд. Смотрю на своих остолбеневших работников.

- Чего встали? – рычу я, и звук, кажется, сбивает с них последнее оцепенение. – Работы нет? Разбежались!

Они кидаются врассыпную, как тараканы от света.

Иду к дому, спину держу прямо. Походка – тяжелая и уверенная.

Хозяин. Не тронь.

В глазах у всех мы – враги. Смертельные.

А в голове, четко, как будто кто-то вбил гвоздем в череп, стучит мысль, простая и невыносимая: