Горгона (не) должна умереть - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора София Устинова (самиздат)

ПРОЛОГ

ПРОЛОГ ВАСИЛИСА — Не касайся меня, — голос, холодный, как сталь кинжала, вынутого из ледяной воды, режет тёплый, пропитанный запахами мёда, воска и чужого пота воздух тронного зала. Княжич-слюнтяй, очередной соискатель моей руки и отцовских земель, отдёргивает свою влажную, похожую на лягушачье брюшко ладонь так резко, словно обжёгся. Его пухлое лицо, и без того красное от натуги и тесного воротника, заливается густым, неприличным багрянцем. Он что-то мямлит, давится словами извинений, но я его уже не слушаю. Мне скучно. Скучно до тошноты, до ломоты в зубах, до желания взвыть и разнести этот балаган в щепки. Череда пустых, одинаковых лиц. Они плывут передо мной, как жирные блины в масле. Один глуп, как пробка, и смотрит на меня с телячьим восторгом, пуская слюни на шитый золотом кафтан. Другой труслив до дрожи в коленках, но жаден до власти, и его бегающие глазки уже обшаривают казну за моей спиной. Третий стар, дряхл, от него несёт нафталином и угасанием, но он мнит, что его титул и морщинистый кошель способны купить мою молодость. А этот, последний, с потными ладошками, просто откровенно мерзок. Я вижу их насквозь — их мелкие душонки, их примитивные желания, их животную похоть, прикрытую фиговым листком придворного этикета. Меня зовут княжна Василиса Дубровская. И это имя, подобно шёлковому савану, душило меня с самого рождения. — Какая красавица наша Василисушка! — ворковала матушка, заплетая мне в волосы, цвета тёмного мёда, ленты с речным жемчугом, и её пальцы казались мне клещами. — Свет очей моих, отрада сердца, — вторил ей батюшка-князь, поднося очередного заморского купца с дарами, от которых ломились столы в моих хоромах. Он смотрел на меня не как на дочь, а как на самую дорогую кобылицу в своей конюшне, которую можно выгодно продать на ярмарке тщеславия. Красота. Они говорили о ней так, словно это было моё единственное достоинство, единственный смысл моего существования. Словно я была не живым человеком с душой, мыслями и желаниями, а искусно вырезанной из слоновой кости куклой, которую нужно наряжать, холить и лелеять, чтобы однажды обменять на политический союз. И этот яд — яд красоты — проникал в меня с каждым днём, капля за каплей, выжигая всё человеческое, оставляя лишь холодную, звенящую пустоту, обёрнутую в идеальную оболочку. И, признаться, я была близка к тому, чтобы сдаться. Моим единственным оружием стал язык, отточенный до остроты дамасского клинка, а бронёй — язвительная усмешка. Я вскрывала их пороки, как гнойные нарывы, высмеивала их глупость, упивалась их унижением. Я играла с их сердцами, как кошка с мышью, давая призрачную надежду лишь для того, чтобы с наслаждением растоптать её в грязь под стук моих сафьяновых сапожек. Это была моя месть. Моя единственная доступная форма бунта против мира, который видел во мне лишь красивую вещь. Я была жестока, потому что мир был жесток ко мне, хоть и облекал свою жестокость в позолоту и шёлка. А потом появился он. Он вошёл в тронный зал без помпы, без свиты, без громогласного объявления герольда. Просто шагнул из тени у входа, и гул голосов сам собой стих, словно невидимая рука приглушила его. Чужестранец из дальних, окутанных туманами земель. Его не звали князем или боярином. Его звали просто — Радомир. Он не привёз мне сундуков с золотом или редких мехов. В его руках не было ничего, кроме одного-единственного цветка. Дикого, колючего, с лепестками цвета запекшейся крови и сердцевиной, черной, как безлунная ночь. Он был высок, сух, словно старое дерево, и одет в простую тёмную одежду, которая, тем не менее, сидела на нём с достоинством королевской мантии. Длинные седые волосы перехвачены кожаным шнурком. Но не это заставило меня замереть. Его глаза. Цвета грозового неба перед бурей. Он смотрел не на моё лицо, не на блеск самоцветов в моих волосах, не на изгиб губ. Он смотрел мне в душу. И впервые в жизни я почувствовала себя… голой. Он видел всё: скуку, злость, тоску, запрятанную так глубоко, что я и сама о ней почти забыла. Он видел не княжну, а узницу в золотой клетке. Я поняла, кто он. Чернокнижник. Чародей. Поняла по той первобытной дрожи, что пробежала по коже от его тихого взгляда, по тому, как замерли и припали к полу сквозняки, когда он шагнул вперёд, по тому, как пламя свечей вытянулось и затрепетало, кланяясь ему. Впервые в жизни мне стало страшно. И впервые в жизни я ощутила укол… интереса. Он был другим. И он совершил фатальную ошибку, которую до него не совершал никто. Он отнёсся ко мне серьёзно. Очарованный, как он позже признался, не моей пустой красотой, а той искрой непокорности, что он увидел в глубине моих глаз, Радомир решил, что я отвечу на его искренность взаимностью. В тот роковой день, в тронном зале, полном придворных и оставшихся униженных женихов, он остановился передо мной. Тишина в зале стала такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. Он опустился на одно колено. Не как проситель, но как равный, предлагающий союз. — Я предлагаю тебе не княжество, а весь лес. Не золото, а звёзды. Не жизнь во дворце, а просто жизнь, — его голос, обычно тихий, разнёсся под высокими сводами, и в нём не было ни капли лести, только странная, печальная уверенность. Он протянул мне цветок. Колючий, дикий, опасный. Живой. И это было так не похоже на всё, к чему я привыкла, так выбивалось из ритуала моих издевательств, что внутри меня что-то оборвалось. Он подобрался слишком близко. Он увидел меня настоящую. И за это его нужно было уничтожить. Вся моя застарелая боль, вся моя ярость на мир, который так же обманывался моим лицом, обрушилась на него — единственного, кто не обманулся. Я рассмеялась. Громко, вызывающе, так, что смех мой зазвенел, как разбитое стекло, отражаясь от стен. — Заблудший скоморох решил, что его блохастый цветок достоин княжны? — выцедила я сквозь смех, наслаждаясь тем, как по его лицу пробежала тень. Боль. Я увидела её и ударила ещё сильнее. — Убирайся, пока я не приказала скормить тебя псам. Ты жалок! Твоя наивность смешна, а твоя душа, которую ты мне так щедро предлагаешь, не стоит и медного гроша! Я сделала шаг вперёд и с хрустом раздавила его дикий цветок носком своего сафьянового сапожка. Красные лепестки брызнули соком, похожим на кровь, на безупречно белые каменные плиты. Зал замер. Даже батюшка с матушкой смотрели на меня с ужасом. А Радомир… он медленно поднялся. Боль в его грозовых глазах сменилась вселенской скорбью, а потом — стальной решимостью хирурга, который собирается отсечь поражённую гангреной конечность. — Ты назвала мою искренность ядом? — его голос стал тихим, страшным, пробирающим до самых костей. — Так упейся же собственным ядом! Пусть твоя суть станет твоим обликом! А дабы помнила, что ты — змея, живи теперь в окружении таких же змей, и будь их проклятой королевой! Он не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово вбивалось в меня, как раскалённый гвоздь. Не успела я испугаться или съязвить в ответ, как мир взорвался. За окнами взревел гром, хотя небо было ясным. Слепящая зелёная молния ударила в шпиль терема. Створки окон распахнулись с оглушительным треском, и в зал ворвался ледяной ураган, гася свечи и срывая тяжёлые гобелены со стен. Толпа, мгновение назад наблюдавшая за мной с осуждением и страхом, взвыла в один голос. Люди, давя друг друга, бросились к выходу, словно крысы с тонущего корабля. Никто не спешил мне на помощь. Батюшка мой, князь Асмуд Дубровский, схватился за сердце. Его лицо, всегда румяное и властное, стало серым, как пепел. Он пошатнулся, его глаза остекленели, и он рухнул на пол, как срубленное дерево, так и не издав ни звука. Матушка закричала, но её крик потонул в новом ударе стихии. Радомир, стоявший посреди зала, как незыблемая скала в бушующем море, ударил своим посохом из чёрного дерева о каменные плиты. Вспышка изумрудного огня озарила всё вокруг. И те немногие, кто не успел сбежать — стражники в сверкающих доспехах, слуги в нарядных ливреях, пара самых упрямых женихов — с искажёнными ужасом лицами обратились в змей. Их тела вытянулись, покрылись чешуёй, кости затрещали и с отвратительным влажным шуршанием рухнули на пол. Сотни шипящих, извивающихся гадов расползлись по залу — чёрные, зелёные, бронзовые, пятнистые… А потом колдун направил посох на меня. С его навершия сорвалась изумрудная, искрящаяся молния и обвила меня, парализуя. Я не могла ни пошевелиться, ни закричать. Колдовская энергия, словно живая, опутывала меня, виток за витком, словно шелкопряд, прядущий свой кокон. Я видела расширенные от безумия глаза матушки, которая шагнула ко мне, но отпрянула, когда кокон полностью скрыл меня от мира. Внутри этой светящейся темницы было тихо. Я висела в пустоте, а моё тело горело и ломалось. Адская боль, не сравнимая ни с чем, разрывала меня изнутри. Я чувствовала, как трещат кости, вытягиваясь и меняя форму, как кожа растягивается, становится холодной и чешуйчатой, как что-то живое и отвратительное прорастает из моей головы, вгрызаясь корнями в череп. Боль была невыносимой, но ещё страшнее было осознание. Он не убил меня. Он делал что-то худшее. И тогда я услышала первое шипение. Оно прозвучало не снаружи. Оно родилось внутри моей головы. **«С-с-сволочь!» — прошипела яростная, холодная мысль, полная праведного гнева. И я поняла, что это не моя мысль. Это была она. Ядвига. Чёрная, как ночь, гадюка с серебристым узором-молнией, самая крупная и злая из всех. **«Ой, страшно-то как! Ши-ши-ши… Что происходит?» — засуетилась другая, тонкая и нервная. Шипучка. Ярко-зелёная, любопытная и вечно паникующая. **А третья… третья просто спала. Тиша. Тёмно-бронзовая, гладкая, она лишь сонно шевельнулась, обвиваясь вокруг моей шеи, даря странное, глухое спокойствие. Кокон задрожал и с оглушительным хлопком, похожим на треск сухого дерева в огне, рассыпался мириадами зелёных искр. Я рухнула на пол, утопая в своём, теперь уже бесполезном, богатом наряде. Всё стихло. — Васи… лисушка… — донёсся до меня дрожащий, как осенний лист на ветру, шёпот матушки. Я попыталась поднять голову, но тяжёлый, извивающийся клубок на ней помешал. Ядвига злобно зашипела в сторону матушки. — До… ченька… Её рука коснулась моего плеча. И тут же раздался пронзительный визг. Матушка отскочила, прижимая к груди ладонь, с которой капала кровь. Шипучка, самая быстрая, успела её укусить. — Н-н-нет… — прошептала матушка, глядя на меня с таким ужасом, с каким смотрят на восставшего из могилы мертвеца. Она попятилась, споткнулась о безжизненное тело батюшки и снова взвыла — дико, отчаянно, теряя рассудок. Она ползла прочь, прочь от меня, от чудовища, которым стала её дочь. — Вот теперь твоя внешность отражает твою суть, — с ледяным удовлетворением бросил Радомир. Он крутанулся на месте, окутался зеленоватым дымком и исчез, словно его и не было. В зале повисла могильная тишина, нарушаемая лишь тихим, скорбным шипением моих волос и шорохом змей, что когда-то были людьми. Я медленно поднялась. Ноги не слушались, а вместо них… вместо них было что-то длинное, мощное, покрытое обсидиановой чешуёй. Хвост. Я поползла, подчиняясь новому, чуждому инстинкту. Взгляд метнулся по залу и наткнулся на большое серебряное блюдо, упавшее со стола. В его отполированной до блеска поверхности отражалось… оно. Лицо, всё ещё моё, но с кожей перламутрово-серого оттенка, искажённое ужасом. Глаза, ставшие вертикально-змеиными, горящие ядовито-зелёным огнём. А вместо тяжёлых, цвета тёмного мёда волос — клубок шипящих, извивающихся гадюк с разинутыми пастями и клацающими клыками. Из моей груди вырвался не крик, а сдавленное шипение. Я метнулась прочь. Прочь из этого зала, из этого дома, из этой жизни. Я бежала, не разбирая дороги, скользя на своём новом хвосте, стремясь забиться в самую тёмную нору, в самое глубокое ущелье, где меня никто и никогда больше не увидит. Я была Василиса. Прекрасная Василиса… Но теперь я была Горгона. Чудовище. И самое страшное, самое сокрушительное было в том, что в ледяной пустоте, которая раньше была моей душой, родилась одна-единственная, обжигающая своей правотой мысль. Я это заслужила.

ГЛАВА 1

ГЛАВА 1

ДВА КНЯЖИЧА, ОДНА БОГИНЯ И ТЕНЬ ЗА ПЛЕЧОМ

ВСЕВОЛОД

— Она богиня! — восторженно выдохнул Авросий, и его синие, как васильки, глаза затуманились мечтательной дымкой. — Сев, ты только представь, какая она! Богиня!

— Она даже в нужник, поди, ходит фиалками, — пробурчал я себе под нос, сдерживая своего вороного жеребца Бурана, который недовольно фыркнул, почуяв мою иронию.

Любовная горячка — хворь похуже чёрной оспы. Она лишает разума, отшибает память и начисто вымывает из мужской головы остатки всякого здравомыслия. Я наблюдал за её губительным действием вот уже третью седмицу, пока мы тряслись по дорогам, ведущим в Иворское княжество на смотрины к местной княжне. Мой лучший друг, княжич Авросий Забравский, подхватил эту заразу в самой её злокачественной и, похоже, неизлечимой форме.

Возбудителем хвори была княжна Любомира Иворовна, которую Авросий в глаза не видел, но уже успел возвести в ранг божества на основании купеческих баек и восторженных писем от дальних родичей. Он бормотал её имя во сне, посвящал ей корявые стихи, которые, слава всем богам, стеснялся читать вслух, и каждые полчаса принимался описывать её неземную красоту, почерпнутую из тех же сомнительных источников.

— Ты только представь, Сев, — в сотый раз за утро заводил он свою заезженную песню, поравнявшись со мной на своём нервном, под стать хозяину, Заре. — Говорят, волосы у неё иссиня-чёрные, как крыло ворона в полночь, а очи — словно два глубоких омута, в которых можно утонуть. Кожа бела, как первый снег…

— Главное, чтобы в этих омутах черти не водились, а под снегом не скрывалось гнилое болото, — проворчал я, похлопывая по мощной шее Бурана. Конь понимающе мотнул головой, словно соглашаясь с каждым моим словом.

Авросий насупился, его честное, открытое лицо с россыпью золотистых веснушек на носу приняло обиженное выражение.

— Вечно ты всё опошлишь! Неужто в тебе совсем не осталось места для светлого чувства? Для веры в прекрасное?

— Место-то осталось, друг мой, — тяжело вздохнул я, покосившись на его горящие щенячьим восторгом глаза. — Только оно давно и плотно занято здравым смыслом и горьким опытом. А они мне хором шепчут, что девицы, чью красоту расхваливают на всех перекрёстках, обычно обладают нравом стаи голодных волков. И чем краше личико, тем острее зубки и холоднее сердце.

Он лишь досадливо отмахнулся, дёрнув поводья своего Зари. Конь под ним нервно переступил с ноги на ногу, шарахнувшись от пролетевшей мимо бабочки. Ну точно, два сапога пара. Один шарахается от реальности, другой — от собственной тени.

Спорить с влюблённым — всё равно что пытаться научить соловья каркать. Бесполезно, глупо и себе дороже. Потому я и ехал с ним. Не из скуки, как думал он, а из чувства долга, что сродни обязанности пастуха присматривать за особенно ценным, но на редкость бестолковым бараном, который так и норовит сигануть с обрыва в погоне за красивым цветком. Его отец, старый князь Забравский, взял с меня слово чести приглядеть за своим непутёвым наследником, а слово для меня — не пустой звук. Единственное, что осталось от прошлой жизни.

1.1

Иворское княжество встретило нас показной, вылизанной до тошноты чистотой. Даже пыль на дороге, казалось, лежала ровными, причёсанными слоями. Терем князя Ивора, высокий, ладный, из светлого дерева, сиял на солнце, будто его только вчера выстроили и натёрли воском до зеркального блеска. Вокруг ни соринки, ни криво воткнутого тына, ни бродячей собаки. Всё было настолько правильно, что хотелось немедленно напакостить — плюнуть в кадку с геранью или начертать на свежевыбеленной стене какое-нибудь непотребство. Эта стерильность давила, в ней не было жизни, лишь холодный, безупречный порядок мертвецкой.

Нас встретили сдержанно, но со всеми почестями. Провели в гридницу, где уже собирались другие соискатели руки и сердца местной богини. Я окинул взглядом зал. Женихи — один другого краше и глупее на вид. Расфуфыренные, как павлины на ярмарке, они топорщили плечи, поигрывали рукоятями мечей, щедро украшенных каменьями, и бросали друг на друга надменные взгляды, полные спеси и самодовольства.

«Конкурс на звание главного идиота княжества объявляю открытым», — мысленно изрёк я и поудобнее устроился за столом в дальнем углу, намереваясь посвятить вечер изучению местных медов и браги, пока мой друг будет пускать слюни.

Авросий же, напротив, сиял так, что, казалось, мог бы заменить лучины в зале. Он ёрзал на лавке, то и дело поправлял ворот своей лучшей рубахи, расшитой золотом, и нервно приглаживал пшеничные кудри, вечно выбивающиеся из-под обруча. Его взгляд был прикован к резной двери, за которой, по его разумению, томилось в ожидании само совершенство.

И вот она появилась.

Музыканты на хорах ударили по струнам громче, двери распахнулись, и в гридницу вплыла княжна Любомира.

И я вынужден был признать: слухи не врали. Она была ослепительно, почти невыносимо красива. Иссиня-чёрные волосы, уложенные в сложную, тугую причёску, открывали длинную шею. Кожа — цвета слоновой кости, без единого изъяна. Тёмные, почти чёрные, миндалевидные глаза под соболиными бровями и идеально очерченные губы, изогнутые в лёгкой, едва заметной полуулыбке. Она двигалась плавно, неспешно, и в каждом её жесте сквозило осознание собственной неотразимости и власти над этим сборищем слюнявых щенков.

Авросий перестал дышать. Он смотрел на неё, как язычник на идола, с благоговением, обожанием и таким откровенным восторгом, что мне стало за него стыдно.

— Богиня… — выдохнул он мне на ухо, и я почувствовал, как он дрожит.

Я не ответил. Я видел не богиню. Я видел искусно сделанную, холодную куклу. Идеальную ледяную статую, в которой не было ни капли тепла, ни единой живой искорки. Её глаза, хоть и были прекрасны, оставались пустыми и холодными, как зимнее небо. Она скользнула по нам взглядом, задержавшись на Авросии на долю мгновения дольше — ровно настолько, чтобы мой друг успел залиться краской до самых кончиков ушей, — а затем проследовала к своему месту во главе стола, рядом с отцом, пузатым и добродушным на вид князем Ивором.

Пир начался. Столы ломились от яств, вино лилось рекой, гусляры старались изо всех сил. Авросий, осмелев от пары кубков, принялся сыпать комплиментами в сторону княжны, которые доносились до неё лишь обрывками в общем гуле. Она изредка кивала, даря ему мимолётные, выверенные улыбки, от которых мой друг таял, как кусок масла на раскалённой сковороде.

Я же пил молча. И наблюдал. Моё внимание привлёк не этот балаган, а кое-что другое.

Случилось это в самый разгар веселья. Молоденький служка, совсем ещё мальчишка, с дрожащими от волнения руками подносил княжне кубок с заморским вином. И то ли споткнулся о половицу, то ли просто оробел под её ледяным взглядом, но рука его дрогнула, и несколько тёмно-красных капель упали на белоснежную скатерть у её локтя.

На миг в зале повисла тишина. Мальчишка замер, бледнея на глазах, его губы затряслись от ужаса.

Любомира не изменилась в лице. Её ангельская улыбка не дрогнула ни на волосок. Она даже не взглянула на испорченную скатерть. Лишь медленно, почти незаметно, повернула голову в сторону тени за своим креслом и бросила мимолётный, ничего не выражающий взгляд на неприметного мужчину, стоявшего там.

Именно в этот момент я заметил его.