Городские Легенды

Челяба, 1920

2025 год. Июль. Челябинск.

Двое людей гуляют по парку "Дружба", они улыбаются, смеются, всё хорошо, пока девушка резко не замирает.

-Ксю, ты чего?, - спрашивает её молодой человек.

-Не знаю, но я вдруг поняла, что хочу уйти, - девушка посмотрела в глаза своему спутнику - Мне страшно, я чувствую смерть.

-Опять твои штучки, всё думаешь бабкины ведьмовские корни проснулись, - парень улыбается, нет он не думает, что его подруга обманывает, он точно видел, что она может, но парк-то чем не угодил.

-Не смешно, ты же знаешь, - она с опаской смотрит по сторонам - Я должна понять, чувствую это важно.

-Как скажешь, с тобой одни приключения, а я думал у нас отпуск от твоих проклятых мест, урочищ и борьбы со злом, - парень берёт подругу за руку - Куда идём?

-Я в архив, ты библиотеку, - девушка сразу становиться серьёзной - Потом встречаемся в нашей кофейне.

-Есть мой генерал, - шутя встаёт по стойке парень.

Они расходятся в разные стороны, это не баловство, у них охота, а они сталкеры за древними артефактами и проклятиями. Очередная тайна, что же они смогут найти?

Челяба, неизвестный год до н.э. древние племена.

Челяба — древний котлован, окружённый горами. В котлован стекает вода, стекает дым, стекает кровь. А горы — как обод чаши: что ни прольёшь, всё остаётся внутри, не выветривается, не забывается. Древние народы знали цену земли и горных духов, они почитали их и уважали, но время шло, люди менялись и стали забывать старых богов, принимая новых, как забыли и о том, какая опасность может их поджидать...

Челябинская губерния, 1920 год. Станция Челябинск.

Урал давно изменился, и уже не был таким диким, в нём всё развивалось, но не всегда в лучшую сторону. Железная дорога прорезала котлован, как шрам. По ней в двадцатом году приходила власть — и уходила власть. По ней шли эшелоны с хлебом, которого никто не видел; с солью, которой никто не пробовал; с людьми, которых никто не звал. Днём по путям стучали колёса, ночью — стучали зубы. Говорили: в волостях бунтуют. Не «бунтуют» даже — поднимаются, как поднимается весной вода. Продотряды выметали из деревень зерно подчистую: «для фронта», «для города», «для революции». А деревня отвечала по-своему: прятала ямы с хлебом, уходила в лес, нападала на конные разъезды, резала проводников, жгла волостные правления. В губернии ходили слухи про «зелёных» — не белых и не красных, а тех, кто хотел, чтобы их оставили в покое. И чем сильнее давили, тем гуще становился лес. В Челябинске власти не хватало на всё сразу. В уездном исполкоме сидели люди с красными повязками и серыми лицами, писали приказы и сводки, а за окнами — город, переполненный беженцами, бывшими фронтовиками, вдовами, беспризорниками. На вокзале ночами спали вповалку, и иногда утром находили замёрзшего — как будто он просто уснул и не проснулся.

В конце марта в город прибыл младший командир Андрей Савельев — из тех, кто успел повоевать и с белыми, и с беглыми, и уже не знал, где кончается война и начинается спокойная жизнь. Ему вручили бумагу:

«Командировать в волости к югу от Челябинска для содействия продразвёрстке и подавления бандитизма».

Подпись, печать. Всё как положено.

— Порядок наведёшь, — сказал начальник уезда Козлов, человек с сухой шеей и глазами, которые не моргали лишний раз. — Там кулак поднял голову. Там попы шепчут. Там беляки остатками шарят. Твоя задача — помочь продотряду, укрепить волисполком, выявить зачинщиков. Понятно?

Андрей кивнул. Было понятно: снова идти туда, где людям нечего есть, и объяснять, что они должны отдать последнее. Он уже ненавидел себя и всё начальство, но выбора не было, попробует договориться и тут, не он, так придут и те, кто силой возьмут. Пошёл отдыхать с дороги, да смотреть временное пристанище, куда его определили под жительство.

Той же ночью он впервые услышал шёпот...

Казарма была в бывшем складе. Под полом — земля, сырость. Когда погасили лампу, тьма стала плотной, как войлочная шинель. Андрей лежал, глядя в потолок, и вдруг услышал — не шаги, не скрип, не мышиное шуршание. Шёпот. Тонкий, настойчивый, будто кто-то перебирал сухую солому.

И слово в нём повторялось одно:

— Жа…тва…нач...л...сссь

Он поднялся, подошёл к щели в стене. За городом темнели курганы — старые насыпи, которых тут было много ещё с далёких времён. Их обходили, как обходят пьяного в переулке: не потому что страшно, а потому что неприятно, не принято, будто от них пахнет чем-то нехорошим, проклятым. Шёпот шёл оттуда. Из низины, где весной вода стояла в лужах, а летом трава росла густая, как шерсть, а иногда всплывали и останки. Так он и промаялся почти до утра, неизвестное ранее ощущение опасности и страха, мешали успокоится и уснуть. Утром Андрей спросил у дежурного:

— Курганы… что там?

Тот сплюнул:

— Старьё. Скифы, татары, башкиры, тюрки и чёрт их знает кто ещё. Бабы говорят, что там «земля не спит», мол древние горные ведьмы проснулись. А я скажу: у нас тут голод и тиф, вот и всё.

Андрея ответ устроил, может местная пацанва решила поиздеваться, мстят обидчикам, кто последний кусок отбирает. Казалось бы, можно выдохнуть и забыть, но к полудню в штаб пришла женщина. Она вошла без стука, будто ей открыла не дверь, а сама нужда. Платок низко на лоб, руки в трещинах, взгляд — прямой, тяжёлый. В комнате сразу стало теснее.