Горячая кровь, холодное сердце

Глава 1 албанский дворец.

Албания. 10 лет назад

— Карим, стой!

Мой смех доносился из каждого угла. Кариму стало интересно, что за гости к нам пожаловали. Говорят, они не те, что обычно. Это кто-то другой — вычурный и строгий, с такими холодными глазами, что одним мигом испепелят тебя, — внушала нам Айза, наша няня. Мы покивали головами и ушли, сказав, что будем сидеть в комнате и не дышать. А теперь несёмся по узким коридорам в кабинет отца. Однако мой смех может всё испортить, и всё же сдержать его плохо получается.

Карим резко остановился, отчего я влетела ему в бок. Мой нос издал странный звук, и боль мигом пронзила тело. Руки сами вцепились в больное место, я согнулась, пытаясь унять пульсирующую точку, но от этого дышать стало труднее, я начала задыхаться.

— Хана, прости! Ты в порядке? — Карим тряс меня, пытаясь привести в чувства.

— Что тут происходит?

Мы замерли. Воздух, который казался недоступным, ворвался в рот, и я убрала руки. Отец стоял чуть дальше от нас. Его деловая стойка и отстранённое лицо говорили о том, что мы ему помешали. Позади него возвышалась другая фигура. Мои глаза быстро скользнули по костюму — такой непохожий на обычные, слишком идеальный, словно вбитый в тело. Его холодные глаза оценивающе прошлись по мне и остановились на лице. И, заметив кровь, он подошёл чуть ближе, протягивая платок — маленький, жёлтый, шёлковый. На нём был вышит лотос.

Работа моей мамы. Она любила в свободное время вышивать и раздавала эти платки всем гостям на память. Значит, и ему когда-то достался такой подарок.

Я не осмелилась взять его, лишь смотрела, не отрывая глаз.

— Кто это? — мой голос, на удивление, прозвучал требовательно. Отец открыл рот, чтобы что-то сказать, но его перебил грубоватый голос незнакомца.

— Винченцо Конти, из «Онората Сосьета». Для твоих прекрасных глаз, синьорина. — Его голова слегка наклонилась, оценивая мою реакцию.

В голове сразу пронеслись уроки Хашима. Итальянец.

— Что он тут делает?

Отец выдохнул, и его чёрные глаза сверлили нас, но в его взгляде читалось не столько злость, сколько тревога. И это пугало больше всего. Карим взял меня за локоть, оттягивая назад.

— Пошли, Хана, — едва слышно прошептал он.

Мне не оставалось ничего, кроме как пойти с ним. Мой взгляд снова устремился назад, где стоял Винченцо Конти. Он не отрывал от меня глаз, уголки его губ чуть дрогнули, и я сразу отвернулась, не желая видеть эту улыбку. Что-то в нём отталкивало и одновременно пугало. Я сжала руки, пытаясь сдержать странную дрожь в теле. Возможно, слабость после удара и крови давала о себе знать.

Карим привел меня в комнату, и следом зашла Айза с тазиком воды и тряпкой.

— Господи, храни этих детей.

Она бубнила себе под нос молитвы. Я переглянулась с братом, сдерживая смех. Он надул щеки, закатывая глаза, и новая волна смеха вырвалась у меня.

— Ай! — Айза покачала головой, вытирая мне нос.

— Ты уже взрослая девочка, Хана. Тебе пора готовиться к взрослой жизни, а в голове у тебя лишь ветер и шалости на пару с Каримом.

Она осуждающе взглянула направо, где на матраце разлегся брат. Его палец ковырялся в носу, в то время как одна нога, перекинутая на другую, двигалась в такт: верх-вниз.

— Фу, Карим, — я скорчила лицо от этой картины. Он лишь ехидно улыбнулся и обмазал содержимое пальца о мою подушку.

— Карим! Господь тебя покарает! — я вскочила со своего места, направляясь в его сторону.

Брат начал смеяться и вылетел из комнаты.

— Стой!

Я неслась за ним, забыв про боль. Голос няни доносился откуда-то сзади, однако было уже все равно — мои ноги неслись по коридорам и дворикам за неугомонным братцем. На улице было душно, солнце пекло землю, и босые ноги горели на чистой, выложенной камнями дорожке. Мне было все равно, жгучее волнение охватило все тело. Поймаю — и как следует отпинаю, — проговаривала про себя я.

Карим скрылся за одним из поворотов коридора, и я потеряла его. Коридоров здесь было очень много, каждый с открытым окном. Каменное сооружение — достояние Албании. Мне всегда нравились эти дворики, хоть в них и можно было потеряться. В воздухе витал запах роз и других посаженных цветов. Я остановилась, чтобы перевести дух. Мои глаза оглядывались вокруг.

Интерес жег меня, и ноги понесли меня прямо, а затем налево — туда, где располагался кабинет отца. Зубы впились в губу, дыхание застряло в горле. Было страшно. Я вжалась в стену рядом с окном. Мы с Каримом часто здесь стояли и подслушивали. Мои уши были наготове, чтобы уловить каждый шум.

— Как я уже говорил, это выгодно для нас. Для тебя и для меня. И если ты считаешь, что теряешь намного больше, чем я, то ошибаешься. И ты прекрасно знаешь, о чем я.

Это был голос того итальянца. На вид ему было столько же, сколько отцу. Но отец на его фоне казался смуглым. Они говорили между собой на английском, что упрощало слежку. Английский я выучила года три назад.

— Я понимаю. Но Хана — моя дочь, и наши религии отличаются.

Услышать свое имя было неожиданно. Сердце ухнуло куда-то вниз, и холодный озноб пробежал по телу.

— Не притворяйся религиозным, Хасан. Мы оба знаем, что до твоей молитвы и до луны — одна дорога. Да и к тому же, кто ей мешает и дальше жить своей религией? В этом вопросе я не буду категоричен.

Мои ноги подкосились. Это ведь не то, о чем я думаю? Нет, отец так не поступил бы. Точнее, еще не решил. Я должна знать, что он решит. Собирая последние силы, я стала слушать дальше, игнорируя дрожь и сердцебиение, заглушающее все вокруг.

— Мне нужно время…

— Довольно, Хасан. — Глухой стук кулака о стол заставил меня подпрыгнуть. — У тебя было десять лет, черт возьми. Я ждал долго твоего ответа, больше ждать не буду. Либо ты даешь его сейчас, либо я иду к русским. Думаю, они будут рады такому союзу. Насколько мне известно, их дон давно точит зуб на тебя за взрыв трех подпольных складов.