Горячка майора Громова.

1.

- Оперуполномоченный майор Громов, центральный РУВД - перед моим лицом раскрываются красные корочки удостоверения, которое подтверждает, что мужчина стоящий перед нашим столиком, действительно тот за кого себя выдаёт.

Мои спутники тут же замолкают, а я поднимаю удивлённый взгляд, уже на самого майора. Не ожидала увидеть полицию, в этом пафосном ресторане, да ещё и в центре города.
Он довольно высок и плечист. На простую тёмную футболку-поло надета короткая кожаная куртка, синие джинсы, туфли. Светлые волосы, такая же проглядывающая на щеках щетина. Крупный нос, с небольшой горбинкой, тонкие губы, сейчас плотно сжаты. И глаза, синие, слегка прищуренные, смотрят выжидательно, одна бровь задрана вверх. В вырезе тёмной футболки видна мускулистая шея и звенья крупной серебряной цепи.

- Кирилова Варвара Сергеевна? – осведомляется он, цепко глядя на меня, быстро проходиться по моему лицу, по оголённым плечам и шее, ныряет в декольте… нахал… и снова возвращается к лицу.

- Я слушаю вас, - киваю в ответ.

- Мне необходимо задать вам пару вопросов, мы могли бы поговорить без посторонних? - полицейский кидает неодобрительный взгляд на моих спутников, которые напряжённо слушают и наблюдают за нами.

- А в чём дело? – негодую я, но из-за стола встаю.

- Сейчас всё объясню, - обещает мужчина, и, убедившись, что я следую за ним, ведёт меня в одну из закрытых кабинок, светя при этом удостоверением, когда какой-то официант решил препятствовать ему.

Как только дверь за нами закрывается, отрезая от внешнего мира, меня тут же притягивают сильные руки и впечатывают в своё тело. Губы находят губы, целуют требовательно и властно. Я и не думаю сопротивляться, обнимаю в ответ, скользя ноготками по сильной шее, зарываясь в коротком ёжике волос на затылке. От него пахнет сигаретами и кофе. Тонкая нотка парфюма теряется под ароматом его разгорячённой кожи. Он целует меня всё настойчивее, а руки его всё смелее. Они уже не гладят, они уже жмут. Жёсткие пальцы впиваются в мою кожу, алчно водят, вдавливая меня в твёрдое тело, прижимая к себе, настойчиво, требовательно. И я чувствую, как ухает его сердце, как напряжён его живот, и как твёрдый член выпирает в районе его ширинки.

- Миш…- торможу я его, еле оторвавшись от его губ, потому что знаю, что ему ничего не стоит зайти дальше, когда он так распалён.

- Ммм… - низко стонет и снова наклоняется ко мне за поцелуем, крепко держа в своих объятиях.

- Ну что ты творишь? – сердито соплю, потому что голос ещё не окреп, после этой вероломной атаки.

- Варвара, - ворчит он, и потирается, словно животное какое, об меня, - не оказывайте сопротивление власти!

- Миш… - пытаюсь вырваться из его хватки.

- Варя, - хрипит его голос, с сожалением и досадой, но руки разжимаются. Его жёсткое лицо сейчас выражает крайнюю печаль. В полутёмном помещении, яркие синие, просто нереальные глаза, сейчас тёмные. – Я соскучился. Очень!

- Если бы ты соскучился, Громов, то не пропал бы на неделю, - фыркаю я, не то чтобы отчитываю, но небольшая доля обиды за его внезапное исчезновение со всех радаров присутствует.

- Варь, ну это работа у меня такая, - совсем и не думает на меня злиться Миша, и даже оправдывается.

Он вообще больше плюшевый подвид, чем бурый. Большой, грозный, но добрый. Хотя сперва так и не скажешь. Особенно если вспомнить, как мы познакомились. Ворвался тогда в мой ресторан, корочками размахивал, запугал весь персонал, требовал выдать официантов, которые якобы стали свидетелями нападения на инкассаторскую машину. Угрожал, это уже непосредственно мне, как руководителю ресторана, ответственному за разгильдяйство своих сотрудников, когда я попыталась выяснить суть проблемы. В общем, навёл шороху, желаемое получил, ушёл и оставил после себя неизгладимый след. А через два дня вернулся плюшевый и пушистый, с букетом цветов, пригласил на свидание. Я его послала, памятуя все гадости, которые он мне наговорил. Не отстал, догнал в своей медвежьей манере, настойчивой и очень упрямой, и добился своего.

Я тогда уже год, как разведена, повелась на его настойчивость, и, честно говоря, язык у Громова был подвешен. Я всё время удивлялась, как мужчина, да ещё полицейский может так изъясняться. Оказалось всё очень просто, мама у него филолог, которая мечтала, что сын пойдёт по её стопам, а он так резко свернул с этой протоптанной дорожки, что она до сих пор в шоке, но заложенного с детства не отнимешь. Вот и блистал Михаил своими нереальными синими глазами, остроумием, и даже стихи мне читал. Ну как тут устоять. Только не срослось у нас. Я уже была рядом с человеком, который задвигал меня на второй план, и поэтому когда Миша пару раз исчез, на неопределённый срок, без объяснений, вернее, объяснение было одно - «работа», я прекратила наши отношения, и теперь он иногда появлялся в моей жизни, без всякой нервотрёпки, и обязательств. Мы просто пересекались, а потом расходились, всех всё устраивало. Меня уж точно.

- Я приду сегодня? – спрашивает он, выводя меня из задумчивости.- Если ты не занята, конечно.

Интересно, он намекает на моих друзей, что остались за столиком, или это просто дань вежливости. Я не ведусь на эту провокацию.

- Ужин приготовить? – спрашиваю, поправляя платье.

Он тут же расцветает, понимая, что ответ положительный, притягивает меня снова к себе. Мне приятна его реакция, чего уж себе-то врать, лучше, чем с Мишей мне ни с кем не было. После развода с Владом у меня случился небольшой роман, а потом Миша упал на голову. И Миша был на высоте.

2.

Ужин я всё же приготовила. Паста карбонара, овощной салат.

Вечер таял быстро, переходя в ночь. Я всё ждала, что вот-вот послышится трель домофона, но час шёл за часом, и к одиннадцати я уже перестала ждать. Опять накрывала эта обида, но если раньше я обрывала его телефон, искренне не понимая, почему нельзя позвонить, то теперь просто плюнула. Мы уже не в тех отношениях, и ждать я его больше не буду.

Я зашла в ванную, встала перед зеркалом, разглядывая себя в отражении. Мне всегда нравилась моя внешность. Неяркая, вычурная, а наоборот, тонкие черты и линии. Большие карие глаза, аккуратный носик, пухлые губы, лохматое тёмно-русое каре, и стервозный характер. Это уже вспомнилось дополнение от бывшего мужа Влада. Он всегда говорил, что за моей внешностью аристократки стоит быдлячий характер, и просто мастерское ковыряние чайной ложечкой его мозгов. Мне же элементарно не хватало его внимания. Он постоянно был на работе. Постоянно. Все вечера я проводила в одиночестве. Сколько сорванных праздников, и мероприятий. Одиночества и обид. Слёз, проклятий и ненависти. Всё это вместилось в пятилетний брак. И там и осталось.

Как-то я очнулась однажды вечером, с ведёрком мороженого перед экраном телевизора, жалкой, и снова плачущей от очередной обиды, и вдруг поняла, что дальше так продолжаться не может, словно прозрение наступило. Нам нужно развестись. Следующие полгода вспоминаются, как ад, из которого я вышла, потрёпанной, с лишними десятью килограммами веса, и множеством комплексов, которых у меня сроду не было. Влад был, мягко говоря, раздосадован, тем, что он не идеальный мужчина, и я не желаю больше с ним жить. Сопротивлялся, угрожал, просил. Но тогда, приняв это решение, я дышать начала по-другому, полной грудью, что ли, и возвратиться уже не могла.

От нашего брака мне досталась эта однокомнатная квартира-студия, в центре города, и небольшой бизнес. Семейный ресторан, средний сегмент, никаких мишленовских звёзд. Добротная кухня, вкусно и добросовестно. Готовить я всегда любила, и диплом имела по менеджменту. Вот всё как-то и соединилось.

Я встряхнулась, отгоняя воспоминания, навеянные досадой от незапланированного отсутствия своего любовника.

Сперва, когда Михаил только ухаживал за мной, я очень боялась влюбиться в него, попасть опять в ментальное рабство другому человеку, особенно тогда, когда ты стала сама себе хозяйка. Мне настолько было по кайфу выстраивать свою жизнь самостоятельно. Ведь я до брака особо и пожить-то не успела. С Владом мы познакомились, когда я училась на первом курсе института, а поженились через полгода, и всё, дальше он контролировал меня, и, конечно же, работал.

Но когда в моей жизни появился Михаил, это тоже было по кайфу. Сперва. С ним было легко, он воспринимал меня такую какая я есть и не тешил за мой счёт своё мужское самолюбие. С ним было весело. Он тоже побывал в браке, у него росла дочь. И несмотря на отвратительное первое впечатление от нашего знакомства, дальше было всё замечательно, но всегда есть «но». Специфика его работы такова, что он должен быть всегда готов, и днём, и ночью. Миша мог пропадать целыми днями и ночами, потом появляться уставший и помятый, а я вот оказалась не готова его принимать без выноса мозга, и всё это повторялось, раз за разом. Но Миша не Влад он терпел, объяснял мне, что да, работа не сахар, но он её любит, и поэтому надо терпеть. Терпеть я не хотела и порвала с ним, слишком уж очевидны грабли, на которые я снова наступала, и он ушёл.

Через месяц мы случайно столкнулись на улице, я, не глядя по сторонам, что-то изучала в своём телефоне, а он выходил из подъезда.

Столкнулись лоб в лоб. Неловкие улыбки, обмен любезностями, неосторожное касание, и словно ток пробежал между нами. Очнулась только тогда, когда поняла, что он тащит меня в свою машину посреди белого дня, и не перестаёт целовать. Очнулась и не стала противиться, позволила уложить себя на заднее сидение, и срывать, комкать одежду. Хорошо хоть машина стояла в каком-то закутке, под тенью деревьев, и окна у неё были тонированные. Это было самое сумасшедшее, что я делала в своей жизни.

Секс в машине.

Неудобно, тесно, и в то же время всё это перекрывало тот огонь, что горел между нами, мы не могли оторваться друг от друга. Движения были жёсткими, отчаянными, твёрдыми. Не хотелось терять даром ни секунды. Хотелось брать по полной, и отдавать.

Потом я лежала на его коленях, неуклюже разгладив смятую юбку, а Миша курил в приоткрытое окно, мы молчали, наслаждаясь тем спокойствием, что воцарилось после бури. Он отвёз меня домой. Мы не о чём не договаривались, просто теперь он стал периодически появляться в моей жизни.

Вот и сегодня, каким-то случаем оказался в том ресторане, хотя не давал о себе знать уже неделю, но теперь я не ждала его, полагаясь на волю случая. Так мне было спокойнее, и поэтому сейчас я спокойно, пусть и с сожалением умылась, разделась и отправилась спать.

***

Меня разбудил звонок в дверь. Я нащупала телефон на тумбочке, щурясь, посмотрела на экран. Два часа ночи. Ещё горела парочка уведомлений о пропущенных звонках от Миши.

Трель повторилась. Ну, понятно, явился, не запылился.

Хотела проигнорировать его, не открывать, но этот противный перезвон настолько бил по ушам, что поморщившись, я села и, натянув халат и тапочки, пошатываясь, пошла, открывать, по дороге приглаживая, взлохмаченные волосы.

Конечно, это был Громов.

3.

Ему так редко выпадали такие спокойные, умиротворённые моменты. Жизнь его состояла из постоянной готовности к опасности, к тем последствиям, что предстояли, после жёстких решений, или даже просто отупляющего равнодушия, когда на третьи сутки ты мотаешься по городу, без сна и отдыха, успевая закинуть в себя только горячий кофе и какой-нибудь сомнительный бутерброд.

Раньше его тихой гаванью, была Юлька. Он возвращался домой и погружался с удовольствием в этот быт, забывая про свою сумасшедшую работу, по сути являющейся такой же обыкновенной, как и все прочие. Вскоре родилась Иришка, и домой захотелось возвращаться чаще, он даже взял отпуск, чтобы провести больше времени со своими девчонками. Миша искренне считал, что у них всё в порядке, и что тылы его крепки, и надёжны, и пропустил момент краха, пребывая в каких-то радужных снах, совсем несвойственных ему, но его девчонки, они смягчали его, делали меланхоличным и нежным. Только нельзя постоянно брать, нужно и иногда отдавать, — так сказала Юля, когда в один прекрасный день заявила, что устала, от его постоянного отсутствия и невнимания, к ней и дочери. Миша тогда смотрел в её зелёные глаза, и слушал весь поток претензий, что изливала жена, и не верил, что такой слепец, что не видел всего того, что сейчас перечисляет Юля. Да он был зациклен на работе, мог пропадать там днями и ночами, именно вот всё то, что она ему говорит. Но Миша не понимал, в чём же он обманщик и эгоист, если, выходя за него, Юлька всё это знала, и как думал Миша, мирилась с этим, принимала. Оказалось, что нет, не мерилась. Терпела, и терпение её закончилось.

Много тогда всего было, и он, конечно, не с лучшей стороны отличился, потому что терять тяжело, но ради дочери пришлось принять решение Юли, и дать развод, иначе жена грозилась совсем изолировать дочь. В тот момент она тоже была доведена до черты и действовала на эмоциях, сейчас он это понимал. Тогда казалось циничным и грубым, хотелось рвать и метать. Лезло в голову, всякая чушь, вроде того, что мало зарабатывает, плохо трахает, вся та блажь, что словно ил на дне взметается, в уязвлённом мужчине, которого бросила женщина.

Помогла работа опять же, не натворить дел, не наломать дров. Отдежурив сутки и насмотревшись на людскую «доброту», начинаешь понимать, что твой пиздец, ещё ласковый, лайтовый, как говорит сейчас молодёжь, и развод — это ещё не конец. Постепенно наладил отношения с Юлькой, благодаря чему стал нормально видеться с дочерью, участвовать в её жизни. Перешёл, так сказать в новую реальность.

Потом поймал даже некий кайф, от отношений без обязательств.

Миша любил женщин. Всех. Он не был бабником, и кобелём, он просто признавал, власть, которой обладали женщины над мужчинами. Их неоспоримое превосходство. Их красоту. Грацию. И даже коварство. Не то чтобы после Юльки он пустился во все тяжкие, с его работой особо не разгуляешься, но ему хватало. Особенно, что никто из его новых знакомых не настаивал на присвоение его в единоличное пользование, довольствуясь теми короткими, ничего не обязывающими встречами. Возможно, он и сам подсознательно не стремился к серьёзным отношениям, памятуя неудачный брак. Ему не хотелось. Пока не появилась Варя.

В тот день он уже третьи сутки был на ногах. Дерзкое ограбление инкассаторов, одного из которых пустили в расход, второй под подозрением. Шерстили все камеры в округе, и всех свидетелей. Ниточка постоянно ускользала, времени всё меньше, следак рвёт и мечет, на него давят, на оперов тоже. Весь отдел в мыле, людей, как всегда, не хватает. В общем, много составляющих факторов, которые ещё и постоянными, порой являются.

В центре внимания оказался ресторан «Провиант», как раз напротив злополучного банка. Нужно было всё проверить, выяснить, были ли свидетели.

Он тогда там рычал и гремел, оправдывая своё прозвище в отделе, «Гром». А тут ещё какая-то девчонка, дерзкая, назвавшись директором, права свои качает, про конституцию вспомнила. Стоит вся такая важная, воробей нахохлившийся, глазами сверкает, и волосы, тёмные, вьющиеся от волнения постоянно поправляет. Не было тогда уже у Миши ни терпения, ни сил, он просто физически чувствовал, как утекает время, вот и нарычал на неё, обвиняя во всех грехах, напугал, получил быстро то, чего нужно было, и ушёл.

Бандитов нашёл.

Всё прекрасно. Но наравне с чувством удовлетворения, оттого что ещё одни гады, найдут себе долгое пристанище за решёткой, и можно передохнуть, выспаться, и, наконец, отдохнуть, в голове поселилась одна навязчивая идея, которая тогда никак не давала ему покоя. Девчонка из ресторана «Провиант». И он отдохнул, привёл себя в порядок, и даже цветов купил, пришёл повиниться за несдержанность.

Варвара вышла к нему, настороженно разглядывая его. Видимо, официантка пойманная им, и посланная вызвать директора, его тоже узнала и доложила ей, кто её ожидает.

Маленький зал ресторана, уютное местечко, приглушённый свет, приятный аромат еды, ненавязчивая мелодия. Пара столиков заняты. Всё здесь такое домашнее, что –ли, словно не в ресторан заглянул, а к любимой тёще на блины. Чего-то в первый раз он этого и не заметил, как и того, что, Варвара была очень хороша.

Невысокая ладная фигура, в строгом платье, тем не менее, позволяющем увидеть все достоинства, и пышную грудь, и талию тонкую, и бёдра крутые. Стройные ножки, затянутые в чёрный капрон, в туфлях на высоком каблуке. На её личике застыло настороженное выражение, и тонкие черты слегка заострились, а большие карие глаза, смотрели с тревогой, бровки сходились на переносице. Её вьющиеся волосы создавали ореол вокруг головы, и опять этот нервный жест, с поправлением прядей. Она неосознанно слегка прикусила нижнюю губку, и Громов почувствовал приятное тепло внизу живота. Волнующее, давно забытое. Не похотливое и тяжёлое, а лёгкое, вкусное, то, что теснит грудь от нежности. Она была совсем молоденькой, и это то, что он тоже не особо видел, в прошлый раз, так отметил, что пигалица, а уже директор. Лет двадцать пять ей, не больше. Миша при желании мог выяснить про неё всё, если захочет. И он хочет, но по-другому. Потому что вот эта тревога, в её глазах, ему совершенно не нравилась, и он должен это исправить.

4.

Она зашевелилась, повела своими плечиками, подняла голову. Миша уже задремал, удобно устроив девушку на себе, а её возня заставила открыть глаза.

- Громов, - почему-то зашептала она и провела пальчиком по его подбородку, - ужинать будешь?

- О, тут сегодня ещё и кормят, - усмехнулся он и поймал её пальчики губами, втянул в рот.

- Что значит ещё? - тут же вспыхнул Варя, ещё не всерьёз, но Миша видел, задатки будущего пламени, что разгоралось в тёмных глазах.

- Спокойно, горячка моя, я пошутил, - поспешил он успокоить её и притянул, чтобы поцеловать пухлые губки, а она его цапнула и оттолкнула.

Сидит, красивая такая, растрёпанная, глаза сузила, смотрит с вызовом, ждёт его реакции, а у него на неё только одна реакция, и сейчас она надёжно прикрыта одеялом.

- Ладно, Варя, - примирительно начал он, - не дуйся. Конечно, я голоден. Ел в последний раз утром, - постарался он надавить на жалость.

- Так может, стоило, начать с ужина, - усмехнулась она, накидывая на обнажённое тело халатик.

- По тебе я соскучился сильнее, - Миша выдал это искренне, никакой голод не остановил бы его, от того, чтобы заполучить Варю. Тем более что он задержался непростительно долго, и то, что она его впустила, во всех смыслах, считал большой удачей. Но Варя только фыркнула, посчитав, видимо, его признание лестью, и вышла из комнаты.

У неё была большая, современная студия, в отличии, от его однушки, в которой жил он.

После развода с Юлей, он всё отдал жене и дочке, оставив только машину и купил на скопленные, скромную квартиру. Варя ни разу не была у него, они всё время встречались на её территории, ей так, видимо, было удобнее, Миша и не настаивал, всё же он был женат и понимал, что для существования женщине, нужно намного больше, чем мужчине.

Он натянул трусы и пошёл на кухню. Варвара уже суетилась вовсю. Надо отдать ей должное, готовила она отменно, и уж чего он никогда не скажет своей бывшей жене, даже лучше неё. Когда они встречались, Варя часто готовила для них двоих, и Миша обожал её еду. Вот и сейчас она ставит перед ним, когда он садится за стол, большую порцию разогретой пасты, от которой исходит такой дивный аромат, что Громов понимает, что да, он голоден, очень голоден. Варя пододвигает к нему тарелку с салатом и включает кофемашину. Знает, что кофе он пьёт в любое время суток, особенно такой вкусный.

Садится рядом и включает телевизор, и пока он поглощает наивкуснейшее блюдо, щёлкает по каналам, позёвывая в кулачок.

- Иди ложись, я сам здесь разберусь, - он, конечно, чувствует, себя виноватым, что припёрся ночью, да ещё и трапезничать начал.

- Да всё нормально, - отмахивается, - у меня завтра, только в обед встреча, так что, можно будет поспать.

Она находит старый сериал «Тайны следствия», и они пускаются в долгие рассуждения, что первые сезоны колоритнее и интереснее, передающие дух того Питера.

Их вкусы, несмотря на разницу в возрасте, совпадали, она с удовольствием слушала старый рок, что играет у него в машине, и даже подпевала.

Миша смотрел на её красивый профиль и чувствовал, как внутри разливается тепло, и наряду с этим отравляющей горечью было чувство недосягаемости, хоть она и была рядом, она не хотела принадлежать только ему. А он не считал правильным ломать себя, ради кого бы то ни было. Его работа была его жизнью, его призванием. Он пошёл наперекор всему. Матери. Жене. Вот теперь и Варя в этом списке.

Он отпивает большой глоток кофе и затягивает её к себе на колени, обнимает, и тянет сладкий аромат её кожи. Что-то фруктовое, приятное. Ужасно хочется курить, но отпускать её, такую уютную и тёплую совсем нет никакого желания, и он прижимает её ближе, чётко ощущая все соблазнительные изгибы её, и отклик его тела не заставляет ждать себя. Приятная, тёплая волна расходится под кожей, смывая всю усталость и суету этого дня, и Миша уже представляет, как будет любить её долго, чувствуя податливую плоть своими руками, и сладкий вкус её возбуждения.

- В следующий раз я тебя угощаю, - бормочет он, поглаживая её бёдра, - я тебе такой шашлык приготовлю! Меня узбек один научил, когда я ещё совсем пацаном был, ездили мы на соревнования в Ташкент. Только свежее мясо, перец, лук и гранат. Пальчики оближешь!

- Ты спортсмен? – Варя развернулась удобнее, прикорнув на его груди.

- Да было дело, самбо занимался, - отозвался Миша и погладил её по волосам.

- А я, представляешь, занималась тяжёлой атлетикой, - вдруг выдала она, и так озорно посмотрела на него, словно проверяя, поверит или нет.

- Тяжёлой атлетикой? – конечно, он не поверил.

- Да, и даже на соревнованиях выступала, правда, в своём весе, всегда была одна, и поэтому всегда занимала первое место.

- Ты же шутишь, - всё ещё не верил Миша.

- Ну, тебе что, грамоты показать, или рассказать про технику выполнения рывка, или толчка, - возмутилась Варя.

Миша с трудом представлял, как Варя управлялась со штангой, но, видимо, сомневаться ему дальше было непозволительно, потому что у его горячки, разгорался пожар в глазах.

Какая же она была вспыльчивая. Огонь, а не женщина.

5.

- Смотри, представляешь себе его, словно уже есть он у тебя, и с такой установкой всё время, Варя, всё время, - напутствовала меня моя подруга Вера.

Вера, уж точно Вера, недаром у неё такое имя, как у русских классиков говорящие фамилии, так и тут говорящее имя, очень говорящее.

Видимо, когда мою подругу называли родители, они вкладывали в это имя сакральный смысл, и ведь вышло. Вера, сочетала в себе непоколебимую веру, во всё на этом свете. Что всё не случайно, что все наши мысли материальны, что всё не зря, не ты, не я, всё это для Веры не пустые слова, а монументальные стены, на которых держится её жизнь. И возможно всё так и есть, потому что моя подруга в свои двадцать пять, успешная мать, любимая жена, ещё и карьеру строит. А, да, ещё забыла сказать, выглядит она просто замечательно. Подтянутая, стильная блондинка. Бывают вот такие экземпляры, бывают. Сама бы не верила, если бы не была знакома с Верой. А знакомы мы с ней почти семь лет, сокурсница моя. И вот такой контраст, что она в свои, как и в мои двадцать пять уже полностью состоялась и продолжает расти, а я?

Что у меня? Развод, неустроенная личная жизнь, средненький бизнес. Контраст большой.

Но Вера не была бы моей подругой, и Вера не была бы Верой, если не стремилась помочь.

Она, искренне верившая в свои жизненные принципы, и мне, постоянно вдалбливала их. Верь, ощущай свою мечту, словно есть уже она у тебя, и всё сложится. И, возможно, она права, потому что в голове у меня бардак, и на душе тоже полный раздрай, как отражение моей жизни, в которой то же самое.

Вот и сегодня мне предстоит небольшой аутотренинг, пока мы, прервав свои дела, встретились на обеденном перерыве и расположились на лавочке ближайшего парка.

Погода была отличная.

Август в этом году выдался тёплый и солнечный. Мы сидели под тенью раскидистых лип, которые, кроме прохлады, окружали нас горьковато-древесным ароматом. Я ела мороженое, подруга пила клубничный фрапучино. Идиллия, для неспешного летнего денька.

- Почему ты считаешь, что мне для полного счастья не хватает именно мужчины, - слабо сопротивляюсь её установкам, - можно я буду миллион долларов представлять?

- Варь, это простая психология, - села на своего «верного коня», Вера.

Она ведь тренер личностного роста, очень, между прочим, успешный, возможно, я у неё единственное фиаско, потому что вот со мной не работают все её установки, может, потому, что я и сама не верю в это.

- Всем нам нужен человек, у которого в том же направлении бегают таракашки в голове, - продолжила она.

- А как же противоположности, которые притягиваются? – не преминула я вставить свои пять копеек.

- Неоспоримо, но факт, притягиваются, – подтвердила она. - А потом также отталкиваются. Сперва им весело, и интересно, различия, споры, о разных взглядах на жизнь, а потом это просто раздражает, - вздохнула подруга. - Половина, расходятся в поисках, таких же сумасшедших, как они, половина живёт и мучается, делая вид, что у них всё нормально, причём последние ещё и постоянно пытаются менять других, подстраивать под себя, ломать, называют это притиркой.

- Подожди, подожди, - озадачилась я, - то есть ты хочешь сказать, что нет никакой притирки, просто есть люди, которые не подходят друг другу, и никаким временем это не исправить?

- Ты прекрасно резюмировала, - сверкнула голубыми глазами Вера и втянула холодный напиток через соломинку.

- Значит, у нас с Владом не было никаких шансов, - протянула я.

- Да, - подтвердила Вера, - и никто из вас в этом не виноват, просто вы не подходили друг другу. Вначале было интересно, возможно, страсть, возможно, Влад хорош в постели, ну и прочее, но это же не главное, если вам не о чем поговорить, нет общих интересов, нет точек соприкосновения, никакая страсть не выдержит.

- Возможно, ты и права, - протянула я и лизнула подтаявшее мороженое.

Что уж скрывать, порой на меня нападала хандра, что не уберегла свой брак, взбрыкнула, надо было прогнуться… Хотя даже при мысли прогнуться под кого бы то ни было, становилось тошно.

А вот с кем мне было о чём поговорить, и с кем мне было интересно, так это с Мишей. Но и тут, видимо, этого мало, хотя присутствует и сходство характеров, интересов и вкусов. А уж какой огонь горит между нами. Я просто забываю всё на свете, когда он просто смотрит на меня, словно уже берёт…

Смотрел.

Прошла уже неделя, после того раннего утра, когда мы снова расстались. Самым печальным оказалась картина увядшего букета, который я обнаружила на следующий день в прихожей, словно знак, того, что всему и точно конец.

Не знаю, почему, но меня злили его попытки, снова сойтись, присвоить меня. Мне нравилось быть свободной, пусть я и не собиралась быть с кем-то кроме него, но эти его собственнические замашки, они словно возвращали меня в то время, когда я была замужем за Владом, привязанная и зависящая от него. И всё время ждущая его возвращения, его соизволения, его улыбки. Может, я преувеличиваю, потому что Миша другой совершенно, но я не могла переступить через себя, да и характер мой…

Возможно, я тогда сболтнула лишнего, особенно после того, что было между нами. Сказочно. Другого слова подобрать не могу.

6.

Я уже минут десять плутала, в коридорах следственного комитета, куда была приглашена в качестве свидетеля на допрос. Вот знала, что аукнется мне, то дело с ограблением, когда мы познакомились с Громовым. Ресторан наш прямо напротив этого банка. Всех моих сотрудников уже перетаскали на повторные допросы, вот и до меня добрались.

И вот беда, я вроде никогда не страдала топографическим кретинизмом, но найти в переплетении коридоров, триста двадцатый кабинет, в котором меня через пятнадцать минут будет ждать следователь Меркулов, я никак не могла.

Здание было старым, ещё довоенной постройки. Потолки в нём были высокие, стены серые, лампы дневного света. В общем, когда сюда попадаешь, сразу понимаешь бренность своего бытия. Очень неприветливое место. И нет, чтобы спросить у дежурного, который выписал мне пропуск, где этот треклятый кабинет. Рассудив логически, что триста двадцатый на третьем, я уверенно поднялась по лестнице на третий, ну и тут заплутала, со всеми этими поворотами. Спросить не у кого, пару раз стукнула в кабинеты, но никто не отозвался. Беда.

А теперь я вообще лестницу найти не могу. Спущусь уж на первый и выясню нахождение загадочного кабинета.

За дверью очередного кабинета послышался мужской смех, и я несмело стукнула туда и приоткрыла дверь. Весь это казённый дом наводил на меня какую-то оторопь.

Заглянув, я, было, открыла рот, да так и закрыла. На меня с интересом смотрели три пары глаз, одни из которых очень даже мне были знакомы.

Громов сидел перед столом, за которым сидел ещё один мужчина, в синей форме, а рядом за маленьким столом, заваленным папками, была ранее видимая мной девушка, именно та, что составила компанию Громову в парке. Она равнодушно скользнула по мне взглядом и вернулась к своим делам. Мужчины же смотрели с ожиданием, пока я приходила в себя от удивления.

- Вы ко мне? – спросил сидевший за столом мужчина, высоким командным голосом, и я отмерла.

Глянула на Мишу и прочистила горло.

- Нет, я немного заблудилась у вас, мне нужен триста двадцатый, следователь Меркулов.

- Это в другом крыле, - махнул мужчина за спину, и видимо, решил, что всё мне объяснил, потерял ко мне всякий интерес. Я поджала губы, чтобы не оскорбить представителя власти, а то точно отсюда не выйду, и закрыла дверь. Вот мне не черта непонятно, где это другое крыло.

Зло процокала каблуками в том направлении, куда меня послал, ну кто он, наверное, следователь, надеясь, что мне всё же повезёт, и я найду этот кабинет, или найду того, кто мне уже укажет верный путь, но тут меня окликнул знакомый голос.

- Варвара Сергеевна!

Я обернулась, останавливаясь и немного смещаясь вбок, потому что меня догонял Миша.

Он снова, как и неделю, назад, когда я видела его в парке, был в свободной рубашке, только брюки поменял на джинсы, а мокасины, на кроссовки. И выбрит был начисто, не было на щеках колючей щетины. Лицо его мне показалось немного усталым, что принесло необъяснимое удовлетворение. Он смотрел опять тяжело, хоть лицо и хранило бесстрастное выражение, но синие глаза пригвождали к полу, и мне стало не по себе, я отвернулась и зашагала дальше. Только от этого не легче. Зудящее чувство сперва появилось в районе лопаток, потом сместилось на поясницу, потом и вовсе переползло на пятую точку, обтянутую юбкой, да так это было материально, что хотелось обернуться и поймать его с поличным, за откровенным разглядыванием. Но я держалась. Шагала упрямо, куда сама не знала.

- Ну, подожди, - догнал меня Миша и развернул к себе, схватив за локоть, который я тут же отдёрнула, возмущённо на него глядя, и нервно поправила упавший на лицо локон.

- Заблудилась ведь, давай провожу! – продолжил он, словно и, не замечая, какие молнии я мечу глазами.

- Спасибо, не надо - процедила я и попыталась снова сделать шаг в сторону, но он вдруг заблокировал мне проход, уперевшись рукой в стену. Я снова сердито на него посмотрела. А он в ответ так упрямо выпятил челюсть, словно драться приготовился. Я оперлась о стену спиной и сложила руки на груди.

- Не боишься, что девушка твоя увидит, заревнует, - вскинула я брови.

- Какая девушка? – озадачился он.

- Та, что в кабинете осталась, - посмотрела на него исподтишка и немного сместилась в сторону, но он тут же заблокировал мне и эту лазейку, уперев и вторую руку в стену.

- А при чём здесь Маша? Она стажёрка Орлова, - начал он объяснять, но я перебила его.

- Мне плевать Громов, - и толкнула в грудь, - дай мне пройти!

Миша даже не шелохнулся и, по-моему, придвинулся ближе. Я старалась отгораживаться, отворачиваться, но его тепло накрывало, оно волновало. Его запах, как всегда сигареты, кофе, бензин, и тонкая нотка свежего ментола, всё это отдавало каким-то болезненными ощущениями в районе груди. Томилось, жглось. От этого хотелось убежать или принять, окунуться с головой.

- Варя, - выдохнул он низко, словно стон, - сколько мучить меня будешь?

Я в негодовании вскинула на него взгляд.

Кто кого мучает?

- Не собиралась я тебя мучить! Мне вообще плевать на тебя!

- Ах ты, зараза!- грустно усмехнулся Миша и потянулся к моей щеке. Я отвернулась от его руки, на чистом упрямстве, стараясь не смотреть, ни на сильную шею, с бьющейся на ней жилкой, ни на чётко очерченные губы, и уж тем более, не смотреть в его глаза. Потому что я сдавалась. Как я ни вжималась в стену, как ни старалась отгородиться, его близость меня волновала. Я скучала по нему. Мне нравилась его реакция, мне хотелось, чтобы он не останавливался.

7.

- Ну что, сука, не такой смелый теперь? - оскаливается Миша и снова бьёт, чётко метя лбом в переносицу и так уже порядком окровавленного лица парня, еле стоявшего напротив. Тот тут же свалился ничком от удара, и от участи получить пинок по печени, его спасает Айдаров, напарник Громова, стопорит Мишу, который вообще себя и не думает сдерживать. Его в последнее время, все стараются стороной обходить, а здесь, после того как они повязали трёх отморозков, избивавших одиноких женщин, Мишу несло. И Айдаров даже дал ему слегка «повеселиться». Пока в соседней комнате хаты, на которую навела агентура, паковали двух его подельников, Миша отрывался здесь по полной, спугнув, потрёпанную проститутку, с которой и развлекался будущий «инвалид».

- Всё Громов, остынь, - оттаскивает Эдик, Мишу, от бесчувственного тела.

- Тебе, что, блядь, жалко эту мразь? - скалится Миша, сплёвывая на грязный пол, кровавые слюни. Пропустил первый удар, вернее, позволил, дать по морде, чтобы вот никаких сдерживающих факторов не было.

- Ты гонишь, Гром! – щурится Айдаров, сквозь дым сигареты, зажатой в уголке рта. – Не забыл, кто ты?

В комнату входят двое патрульных.

- Пакуйте, - кивает он, на лежащего на полу парня.

- Чё с ним? – спрашивает старлей, стараясь удобнее перехватить безвольное тело.

- Сопротивлялся при задержании, - рычит Миша.

- Понятно, - хмыкает, и так гадко улыбается старлей.

- Чё тебе понятно? – взрывается Миша. Его бесит, что этот щенок понимающе так улыбается, словно Миша, блядь, из его песочницы, в которой в кайф заниматься мелкими пакостями, упиваясь своей властью. И он уже прёт на бледнеющего патрульного, но его снова останавливает Айдаров.

- Гром, остынь! Задолбал! – фырчит он, упираясь Мише в плечо и слегка отталкивая, попутно поторапливая патрульных, чтоб уже скрылись с глаз долой.

Миша толкает Эдика и отходит к окну. Там ещё только занимается утро. Совсем ещё никого нет, лишь бобик милицейский стоит под окнами, в которого пакуют арестованных уродов.

- Миш, возьми выходной, - подходит сзади Айдаров, - третьи сутки на ногах. Отдохни, а то покусаешь кого-нибудь.

Миша молчит, пытаясь усмирить опять взметнувшуюся ярость. Он прекрасно понимает, что Эдик прав, прав во всём, но ему от этого не легче. Ему вообще теперь не бывает легко и спокойно. И как он так встрял? Ведь почти смирился и даже загнал все свои чувства, заглушил их. Ну, в конце концов, он не пацан какой-то, чтобы с ним вот так обращаться. Что он мальчик по вызову, что ли? Так какого хрена, так кроет, хочется крушить всё вокруг?

Тогда в парке, чуть сердце не выскочило, когда увидел её, сидящую на лавочке. Совсем не ожидал такого подвоха. Не готовился. Они с Марией прекрасно пообедали, он даже угостил девушку. Решили прогуляться. Маша травила байки, вспоминая первый курс института, и то, как они с пламенным сердцем готовились вершить великие дела, и как потом просто обломались, побывав на первом задержании. Миша был такой же. Он тоже верил в букву закона и нёс её с чистым сердцем, закончив с отличием академию МВД, и тоже также обломал все свои восторженные планы, о бытности и повседневность работы начиная с мелких, но не менее отвратительных краж. А уж когда пьяный сосед, захватил трёхлетнего пацана в заложники, потому что его родители не давали тому на бутылку, и вовсе пришло какое-то отупение, и вся эта восторженность поутихла, и скептический блеск в глазах, более опытных коллег, стал понятен.

Наверное, все это должны пройти, и если не отвернёт это, то можно продолжать, с другим настроем и понятиями. А если не сможешь, то и соваться не стоит. Но послушать рассказы Марии, стажёрки Орлова, было интересно, вспоминались и собственные годы обучения. И им было весело. Ему было весело. Давно так не было, а потом "бамс" и Варя. Тёмные омуты глаз, пушистые волосы обрамляют личико. Тонкое летнее платье, на ладной фигурке. Он шёл и смотрел, словно в замедленной плёнке, всё замерло, только она. Смотрит, в ответ, пытливо, настороженно. Он даже почувствовал её сладкий аромат, долетевший до него, с лёгким ветерком, гулявшим по парку. И готов был уже что-нибудь сказать, остановиться, да просто поздороваться, но прошёл мимо, почувствовав наряду с этим наваждением, где во всём мире существовала только она, мстительное удовольствие, что не поддался её чарам, устоял. Так, он думал. Пока она совсем неожиданно не нагрянула в комитет. Ноги сами понесли за ней, он даже и не помнит, что там наплёл Орлову, когда поспешил за ней. Догнал. И всё. Не смог устоять. Невозможно было быть рядом и не касаться её, не тянуть сладкий аромат. Видеть её трепет, наигранное сопротивление, которое только разжигало, подстёгивало присвоить её скорее. И он присвоил. Мозг отключило напрочь. Варя что-то шептала, останавливала, а Миша пёр. И плевать, что они в следственном комитете, плевать, что в пустой, совершенно невероятно, пустой кабинет, в который мог войти в любое время кто угодно, плевать. Не мог он оторваться от неё, не на секунду. Она была воздухом, которым он сейчас дышал, она была водой, что он жадно пил, словно в пустыне нарвавшись на оазис, она была всем. Не было в этом ничего развратного. Это была необходимость. Держать, сжимать, присваивать. С каждым толчком, с каждым жадным поцелуем, с каждым прикосновением к нежной коже, он оживал, словно был мёртв до этого, а сейчас пил живительную влагу и не мог напиться. Смотрел на её дрожащие губы. В глаза пьяные заглядывал и не видел в тот момент, что противен ей, что насилует её, только ответную страсть, читал, в её частом дыхании, и бешеном ритме сердца. В громких стонах, и как тесно она сжимала его там, прогибаясь сильнее, чтобы глубже, чётче, ярче. Читал ответную необходимость принадлежать ему, быть его. Читал и ошибся.

8.

- Юлька, может, сойдёмся снова? - изрекает задумчиво Миша, разглядывая, как бывшая жена моет посуду на материной кухне. Вечер уже подошёл к концу, и Миша, отлепившись от Иришки, пошёл покурить. За ним и остальные стали потихоньку собираться.

Эти вечера тяжело давались Мише, и сейчас в подавленном настроении, это чувствовалось особенно. Отца он помнил, хоть и был тогда ещё ребёнком, когда того не стало. Он был инженером, всегда ходил опрятный и подтянутый и учил Мишу играть в шахматы. Он так и запомнил этот образ: белая рубашка, выглаженные стрелки на брюках, и спокойный низкий голос, скупая улыбка. Отец никогда не повышал голос. Никогда. Просто умел говорить так убедительно, что становилось понятно, в чём твоя вина. С ним было надёжно и спокойно, и Миша всегда знал, что может рассказать ему всё что угодно.

Его не стало так внезапно. Ещё утром он ушёл на работу. Ещё утром был жив и здоров, а в обед его не стало. Так странно. В такие моменты осознаёшь, сколько ты ещё не успел, и сколько уже не успеешь. Мише тогда было десять. Он пришёл из школы, и почему-то мама оказалась дома. Он так обрадовался. Она тогда работала в пединституте, преподавала литературу. И увидеть её дома, в будни, да ещё и в обед, это было странно. Он удивлённо смотрел, как мама застывшей статуей сидела на кухне, с опущенными руками, и совершенно безжизненным лицом, и сразу понял, что, что-то произошло.

Она сообщила, что у папы был сердечный приступ, и что его больше нет.

Двадцать три года прошло, а глухая тоска, сковавшая тогда сердце, чувство невосполнимой потери, до сих пор жили, где-то в глубине души. Пряталось под повседневными заботами и всплывало, стоило только растормошить, и нисколько не притуплялось.

Мама тоже до сих пор хранит отцу верность, так и не вышла замуж, больше, посвятив себя полностью сыну и работе.

- Ты совсем, что ли, Громов? – фыркнула Юлька, моя очередную тарелку. Она была очень красивая. Даже сейчас, с почти отсутствующим макияжем, и скромной причёской.

Юля работала в том же институте, что и мама, тоже преподавателем, только вела историю права. Да их она-то и свела. Прямо смотрины устроила. Миша скептически отнёсся к этой идее, но ублажить родительницу должен был. Орлов, тогда уже ходивший в верных друзьях Громова, потирал руки, ожидая, когда того загонят под каблук, ибо пора, всё же возраст обязывает. А может, ему просто завидно было, что Громов в двадцать пять, и ещё холостяк.

И Громов успешно туда загнался, увидев Юлю впервые. Юная, белокурая, тонкая и неземная. То впечатление, помнит до сих пор. Ну, вроде, любовь с первого взгляда, которая выдержала почти восемь лет.

И сейчас, глядя на Юльку, до сих пор хранившую былую красоту, Мишу что-то понесло не в ту сторону. Просто за последние недели, он так измучился, и захотелось тепла и понимания.

- Ну а что? – выпустил он струю дыма.

- Серьёзно? – задрала Юля бровку.

- Серьёзно, - кивнул Миша, - станем опять семьёй. Я по вам очень скучаю.

- Миш, - Юля подозрительно на него посмотрела, вытирая руки полотенцем, - ты понимаешь, что сейчас говоришь?

- Юлька, - Миша затушил сигарету и притянул её к себе, обнял, очень знакомую, близкую. Втянул аромат белокурых волос, с макушки, тоже очень знакомый, родной. И почувствовал, как глохнет тревога и досада. Становилось тепло и уютно. – Юлька, - повторил он, жмурясь от тепла, которое заливало его до краёв.

Юля покорно замерла, уперевшись лбом в его грудь, и обняла его за талию. Многое было между ними, особенно когда расходились, но вот сейчас Мише вдруг захотелось именно этого уютного тепла родного тела, понятного, своего.

- Что с тобой, Громов? – спросила она, видимо, оценив его странное поведение.

- Просто устал, - ответил Миша и неохотно разомкнул руки, потому что Юля, видимо, решила, что хватит с него. Она немного отошла, всё ещё подозрительно рассматривая его.

- Скажи, если бы я тогда бросил свою работу, ты бы осталась? – вдруг спросил он.

- Ты сегодня в ударе! – совсем изумилась она.

- Ответь, - настаивал Миша.

Юля передёрнула плечами.

- Я никогда не хотела, чтобы ты бросал работу. Просто за ней ты не видел ничего. Ни меня, ни дочь.

- И всё же.

- И всё же, - повторила она и глубоко вздохнула, - наверное, да, я бы осталась. Тем самым бы ты мне показал, что дорожишь нашей семьёй.

- Ну, прости, - тоже выдохнул Миша, ощущая горечь, что разливалась в груди, - прости, что не сохранил нашу семью.

- И ты прости, - тоже неожиданно сказала Юля, - прости, что ломала тебя. Для тебя, видимо, служба важнее, и с этим просто нужно смириться. Я не смогла. Найдётся та, что сможет.

И Юлькины слова запускают реакцию, и в голове, тут же вспыхивает образ Варвары, который он гнал, и гасил всеми способами.

Он отворачивается к окну и прикрывает глаза.

Сука!

Батин вечер! Он так не хотел мурыжить всё это опять в голове. А оно без спроса снова всколыхнулось. Как же хочется её увидеть. Вот прямо сейчас. Поехать, и снова напереть. Пусть потом обвиняет, зато ему хоть немного станет легче. И если с Юлькой он чувствовал уют, то с Варей горел заживо, и спасения просто не было.